Тебе нужно стать плохим, если со мной быть хочешь.

Серёжа Матвиенко — парень с хитрым огоньком в карих глазах, аккуратной чёлкой и телом, которое ещё не забыло школьные спортивные секции. В одиннадцатом классе с ним случилось необратимое — он влюбился в Диму Позова. Тот был полной его противоположностью: высокий, с короткой стрижкой, карими глазами и рельефом мышц, который он с гордостью демонстрировал, закатав рукава формы. Если Серёжа был тихим отличником, то Дима — главным хулиганом школы. Ирония судьбы: примерный паренёк с учебниками в руках потерял голову из-за того, кто эти учебники регулярно пропивал. Как-то раз Серёже удалось узнать секрет: по вечерам Дима пропадал на крыше заброшенной многоэтажки на окраине. Набравшись смелости, Серёжа поднялся туда. Под ногами хрустел битый кирпич, а в небе горели звёзды. И он признался. Выпалил всё, как на духу. Дима усмехнулся, затягиваясь сигаретой, и бросил через плечо: —Тебе нужно стать плохим, если со мной хочешь. Эта фраза врезалась в память, как нож. И всё завертелось: сначала первая сигарета, выкуренная до тошноты за гаражами, потом первая бутылка портвейна, украденная из родительского бара. Оценки поползли вниз, а дневник пестрел замечаниями. Он сбрил свою аккуратную чёлку, и теперь его голову украшали непослушные кудри. Он перестал слушаться родителей — и всё ради одного человека. Сейчас он был на втором курсе университета, но любовь никуда не ушла. Случайность помогла ему узнать, что Дима тоже учится здесь, в его же вузе, и по-прежнему наведывается на ту самую крышу. И вот однажды вечером Серёжа снова поднялся туда — и увидел его. Тот же профиль, те же нагловато поднятые воротник и уголок губы. Серёжа подошёл ближе. Голос дрогнул, но он заставил себя говорить: —Помнишь, что ты сказал той самой звёздной ночью? «Тебе нужно стать плохим, если со мной быть хочешь». — Он сделал паузу, глотая ком в горле. — И я... я бросил школу, сжёг тетрадки и портфели, закурил сигарету и залил её портвейном... Пьяный, я научился перелетать через заборы. Скажи, теперь я достаточно крутой, чтобы быть с тобой? Вечерний ветер, пронизанный осенней прохладой, гулял по бетонным простором заброшенной крыши, срывая ржавую пыль с ограждения и унося ее в темнеющее небо, где лишь редкие звезды боролись с засветом городских огней. Воздух пахнет остывающим асфальтом, пылью и едва уловимым ароматом чужого табака. Именно здесь, на краю этого забытого мира, стоял он – Дима Позов. Его спортивная фигура, очерченная против неба, казалась такой же незыблемой и вечной, как и сама эта крыша. Он курил, выпуская дым медленными, задумчивыми кольцами, и его взгляд был устремлен куда-то вдаль, за горизонт многоэтажек. Тишину разорвали шаги, неуверенные, но твердые. Дима не обернулся, лишь напрягся, уловив чье-то присутствие. Он узнал эти шаги еще тогда, два года назад. Они были такими же – в них была та же робость, пытающаяся выдавить из себя решимость. Серёжа остановился в паре шагов, его сердце колотилось так, что, казалось, его стук эхом отзывается в пустоте вокруг. Он сделал глубокий вдох, вдыхая тот самый запах табака, что исходил от Димы, и произнес те слова, что выстрадал за все это время. Они вырвались наружу не просто фразой, а квинтэссенцией всей его боли, метаморфозы и надежды. Дима медленно, будто нехотя, повернул голову. Его карие глаза, всегда такие насмешливые и колкие, теперь смотрели на Серёжу с холодным, безразличным изучением. Он окинул его взглядом с ног до головы: темные джинсы, потертая косуха, короткие каштановые кудри, трепещущие на ветру, и главное – дерзкое, но натянутое выражение на когда-то таком застенчивом лице. Во взгляде Серёжи читался вызов, но где-то в самой глубине, в дрожании зрачков, прятался тот самый пугливый мальчик с хвостиком. Позов не ответил сразу. Он сделал последнюю затяжку, потом аккуратно притушил окурок о бетонный парапет и, наконец, повернулся к Серёже полностью. Его лицо было серьезным. «Нет, Сереж,» — его голос прозвучал низко и спокойно, без привычной едкой насмешки. Он сделал шаг вперед, сократив дистанцию. «Ты не стал плохим. Ты стал карикатурой.» Серёжа почувствовал, как у него подкашиваются ноги. Все эти годы, вся эта боль, это саморазрушение – и все напрасно? Он попытался что-то сказать, но слова застряли в горле комом. Дима, не отрывая от него взгляда, продолжил, и его слова падали, как удары кинжала: «Сжечь тетрадки? Залить портвейном тоску? Это не плохо, Сережа. Это – истерика. Это крик ребенка, который думает, что разбитая ваза сделает его взрослым. Настоящие плохие не сжигают свои тетрадки. Они заставляют других делать за них домашнее задание. Настоящие плохие не ломятся пьяные через заборы. Они знают, в каком месте этот забор уже сломан, и проходят туда, не запачкав куртку.» Он снова шагнул ближе, и теперь Серёжа видел каждую черту его лица, каждый блик в его темных глазах. «Ты просто исполнил самый примитивный набор действий, который по твоим представлениям должен был сделать тебя «крутым». Ты сменил шило на мыло. Был мальчиком для битья, а стал... клоуном, который пытается изображать злодея в школьном спектакле.» Дима покачал головой, и в его взгляде мелькнуло что-то, что Серёжа не мог расшифровать – разочарование? Досада? «Ты думал, я говорю о сигаретах и выпивке? О двойках?» — Позов усмехнулся, но беззлобно. «Я говорил о сути. О внутреннем стержне. О том, чтобы тебе было плевать на мнение других, а не о том, чтобы ты отчаянно пытался это мнение изменить своими убогими выходками. Ты так и остался тем, кто живет по указке. Раньше указкой были родители и учителя, теперь – мои глупые слова, сказанные на ветер.» Он замолчал, давая своим словам просочиться в сознание Серёжи, в каждую его клеточку, выжигая ту ложную личность, что тот так старательно строил. «Ты спрашиваешь, достаточно ли ты крутой, чтобы быть мной?» — Дима наклонился так близко, что Серёжа почувствовал его дыхание. «Нет. Потому что я никогда не был крутым. Я был собой. А ты... ты так и не нашел в себе смелости им быть.» И отшатнувшись, Дима повернулся, чтобы уйти, оставив Серёжу одного на огромной, холодной и абсолютно пустой крыше, с одним лишь горьким осадком правды и руинами того, во что он так свято верил все эти годы. Серёжа замер на краю. Глаза сами потянулись вниз, в тёмную бездну, где мигали огоньки машин — маленькие, как рассыпанные бусины. Мысль пронзила сознание острой, отравленной иглой: «Шагнуть. И всё кончится. Не будет этой боли, что разрывает грудь на части. Не будет этого кома в горле, не будет этих предательских слёз, что жгут веки». Влажность в глазах сгустилась в мутную пелену. Он сглотнул, пытаясь протолкнуть тот самый тугой узел, что сдавил горло. Дима уже повернулся, чтобы уйти. Его силуэт растворялся в сумерках. И тогда, почти беззвучно, вырвалось то, что он так и не смог держать в себе: —Дим... я люблю тебя. Эти слова повисли в холодном воздухе, тихие и обречённые. Возможно, он добивал сам себя. Но это было всё, что у него оставалось. Шаги Димы замерли. Он обернулся. И увидел всё: и взгляд, прикованный к пропасти, и молчаливое отчаяние, выступившее влажной пленкой на глазах, и ком в горле, не дававший дышать. Это была не театральная поза, не очередная попытка казаться «плохим» до конца. Это было дно. Он видел таких на заборах, в подворотнях, в пустых квартирах после отчислений. Видел и проходил мимо. Но сейчас что-то ёкнуло — старый, забытый предохранитель где-то в глубине. Дима медленно вернулся. Не с насмешкой, не с укором. Он подошёл так близко, что их плечи почти соприкоснулись, и тоже посмотрел вниз, в тёмную бездну двора. «Знаешь, что отличает настоящих плохих?» — голос его был тихим, почти беззвучным, но каждое слово падало чётко, как гвоздь. «Мы не бежим от боли. Мы её причиняем. А то, что ты хочешь сделать... Это не плохо. Это — слабость. Самая последняя.» Он повернулся к Серёже, заслонив ему обзор той чёрной дыры. Его карие глаза, всегда такие насмешливые, теперь были серьёзны и пристальны. «Ты два года ломал себя, потому что я сказал. А сейчас собрался сломать себя окончательно, потому что я не принял эту жалкую пародию? Серёжа. Очнись.» Дима внезапно резко схватил его за плечи, не больно, но твёрдо, встряхнул, заставив встретить взгляд. «Ты слышишь меня? Ты потратил кучу времени, чтобы стать тем, кем я никогда не был. А теперь хочешь свалить, так и не попробовав стать собой? Это и есть твоя любовь? Сделать больно тому, кто останется здесь? Мне?» В его голосе впервые зазвучали ноты, не вписывающиеся в образ холодного циника. Что-то срывалось, прорывалось наружу — усталость, злость, может, даже капля того, о чём Серёжа так долго мечтал. «Любовь — это не прыжок с крыши. Это... смотреть вместе вниз, понимать, что там пустота, и всё равно разворачиваться и идти пить кофе в трёх рублёвый автомат. Потому что завтра может быть не легче, но оно будет. И кто-то должен будет за тобой прийти на эту чёртову крышу, когда тебя снова накроет.» Он отпустил его плечи, сжал кулаки, потом резко провёл рукой по своему затылку. «Иди домой, Серега. Выкинь из головы эту хрень. Проспись. Умойся. Завтра... Завтра будем разбираться с этим твоим «я люблю». Но сначала — научись просто жить. Без портвейна и высоток. Понял?» Он не ждал ответа. Развернулся и пошёл к выходу с крыши. Но на сей раз его уход был другим. Это не было бегством. Это было тяжёлое, неохотное, но решение остаться по другую сторону чьей-то пропасти. Пусть даже пока всего на одну ночь.

***

Дима вернулся домой, и в груди у него лежал тяжёлый, холодный камень. Он сдавливал лёгкие, заставляя дышать прерывисто и поверхностно, и отзывался тупой, непроходящей болью где-то под сердцем. Так бывало, когда случалось что-то ужасное. Или когда оно вот-вот должно было случиться. Эта тревога не давала ему заснуть всю ночь. Он ворочался, пытаясь прогнать навязчивое предчувствие, и безжалостно корил себя за него. Такое чувство у него было лишь однажды — когда бабушка собралась на дачу. Дима умолял её не ехать, цеплялся за полу её пальто, чувствуя животный ужас. Она улыбнулась, потрепала его по волосам и уехала. Вечером её не стало. Инсульт. Сейчас внутри было то же самое — липкое, леденящее душу ощущение неминуемой беды. Уснуть удалось лишь под утро, когда за окнами посветлело. Первой мыслью после пробуждения было — проверить новости. Но он сдержался, счёл это малодушием. Ведь это просто наваждение, ничего более. Он выпил кофе, почти не чувствуя вкуса, и механически оделся. По дороге в университет камень в груди не исчез, а лишь стал тяжелее. От этого Дима злился на себя ещё сильнее. В универе всё шло как обычно. Он встретился с пацанами, они прошлись по коридорам, обсуждая вчерашнее. На первой паре он пытался вести лекцию, но голос звучал отчуждённо, даже для него самого. И тут дверь распахнулась. На пороге стоял Павел Алексеевич, проректор. Его лицо было серым и строгим. —Извините, коллега, на минуту, — кивнул он старенькому преподавателю и обвёл взглядом студентов. — Ребята, у меня печальное объявление. Вчера поздно ночью погиб ваш однокурсник, Сергей Матвиенко. Он спрыгнул с крыши многоэтажки на Проспекте Строителей. Тело нашли только утром. В классе повисла гробовая тишина. Дима почувствовал, как пол уходит из-под ног. — Причина неизвестна, — голос проректора прозвучал зловеще чётко. — При нём нашли записку. Тут Павел Алексеевич перевёл взгляд прямо на Позова,и в его глазах читалось нечто неуловимое и тяжёлое. —Позов, после пары — ко мне. Немедленно. Стало ясно, как день, кому была адресована предсмертная записка. Камень в груди Дмитрия наконец обрёл имя. Мир Димы резко съехал на звуковую дорожку. Слова Павла Алексеевича врезались в сознание не сразу, а словно тяжёлой, тупой волной, от которой заложило уши и перехватило дыхание. «Погиб». «Спрыгнул». «Записка. Позов». Всё вокруг замедлилось, стало ватным и нереальным. Он не слышал ни вздохов, ни шёпота однокурсников, не видел их испуганных и любопытных взглядов, устремлённых на него. Единственное, что существовало — это ледяная глыба в груди, та самая, что образовалась из вчерашнего камня на душе. Он оказался прав. Его предчувствие, это проклятое, тяжёлое чувство, не подвело. И это было хуже всего. Оставшиеся минуты пары прошли в оглушительной тишине, несмотря на бормотание преподавателя. Дима не шевелился, уставившись в одну точку на парте. Перед ним стоял тот самый Серёжа — с мокрыми от слёз глазами, с комом в горле, говорящий о любви. И он, Дима, в ответ прочитал ему лекцию о силе и слабости. Отвернулся. Ушёл. «Завтра будем разбираться с этим твоим «я люблю»». Лживые, пустые слова. Завтра не наступило. Для Серёжи оно не наступило никогда. Звонок прозвенел, как погребальный колокол. Дима механически встал и поплёлся к кабинету Павла Алексеевича. Ноги были ватными, в висках стучало. Кабинет был маленьким и заставленным книгами. Павел Алексеевич, он же Реактор, сидел за столом, его обычно энергичное лицо было усталым и серьёзным. Он молча указал Диме на стул. На столе лежал смятый листок в клетку. Павел Алексеевич молча подвинул его к Диме. Почерк был знакомым, тем самым, что когда-то выводил аккуратные формулы в тетрадках по физике. Теперь буквы были неровными, торопливыми, местами прорывавшими бумагу. «Дима, Ты был прав. Я так и не смог стать ни плохим, ни хорошим. Я просто оказался ничем. И пустота зовёт сильнее, чем твои слова вчера. Просто стало нечем дышать. И больно. А ты сказал, что это слабость. Возможно. Но это моя слабость. И мой выбор. Я так и не понял, что на самом деле нужно было сделать чтобы тебе понравится. Жаль, что не спросил тогда, два года назад. Может, всё было бы иначе. Прости, что подвёл. В последний раз. Твой бывший тихий парень с хвостиком.» Дима читал и перечитывал строчки, пока буквы не поплыли перед глазами. Он сжал листок так, что костяшки пальцев побелели. В горле встал тот самый ком, который он вчера видел у Серёжи. «Он... оставил это для меня?» — голос Димы был хриплым, чужим. Павел Алексеевич тяжело вздохнул. «Нашли в кармане куртки. Рядом на парапете. Дима... Что произошло вчера между вами?» Но Дима уже не слышал. Он видел только эти строки. «Пустота зовёт сильнее, чем твои слова». «Ты сказал, что это слабость». «Твой бывший тихий парень». Он поднял на Реактора взгляд, полный такой животной, неподдельной боли, что тот отшатнулся. «Я... Я сказал ему завтра... Я сказал, что завтра...» — Дима затряс головой, скомканную записку прижимая к груди, как будто это могло что-то изменить. Он встал, снося стул, и, не говоря больше ни слова, выбежал из кабинета. Он не помнил, как оказался в пустом коридоре. Прислонившись лбом к холодной стене, он сжал кулаки. Внутри всё кричало. Кричало от осознания чудовищной, необратимой правды. Он был последним, кто видел Серёжу живым. Он был тем, кто оттолкнул его, когда тот стоял на краю. Он стал той самой точкой опоры, с которой Серёжа шагнул в никуда. И самое страшное было не в том, что он чувствовал вину. Самое страшное было в том, что, читая эти строки, глядя на эту боль, выплеснувшуюся на бумагу, он наконец-то, с опозданием на целую вечность, понял. Он понял, что где-то глубоко, под всеми этими масками хулигана и циника, ему было не плевать. Что этот тихий парень с хвостиком, а потом этот сломленный юноша на крыше, занимал в его жизни какое-то место. Место, которое теперь зияло такой же пустотой, какая забрала Серёжу. Дима Позов, который никогда ни о чём не жалел, впервые в жизни почувствовал, как по его щеке, вопреки всем правилам, всем установкам, медленно и неумолимо скатывается предательская, горькая слеза. И он ничего не мог с этим поделать.