I'm dirty

Хрупкое тело вновь пронзили рыдания, выворачивающие наизнанку. Плечи затряслись в немом крике, а из глаз хлынули слезы - горячие, соленые, неумолимые. Они струились по коже, оставляя на ней жгучие дорожки и смешиваясь с дрожью, что выворачивала его изнутри. «Ну что ты рыдаешь, как девчонка?» - оглушительно пронеслось в ушах, заглушая все остальные звуки. Габриэль сжался, как котенок, впиваясь зубами в губу до медного привкуса крови, пытаясь физической болью заглушить ту, что разъедала изнутри. Давалка. Шлюха. Распутник. Слова-клинки, отточенные до блеска, знакомые до тошноты, впивались в сознание, вспарывая память. «Разве ты не этого хотел?» - в памяти вспыхнул образ: распахнутые в беззвучном крике глаза. Тот же липкий, парализующий ужас окутал его с головой, как в тот злополучный миг, что явно осядет в голове навечно. «Ну же, смотри, как твое тело поддается мне». - голос в голове настойчивый, ядовитый, влажный. — Хватит! Замолчи! Выйди! Хватит! - его шепот сорвался на сдавленный, хриплый крик. Руки, будто чужие, начали судорожно тереть кожу, пытаясь отмыть невидимую грязь, хотя он давно был вычищен до розового, почти болезненного блеска. Ногти оставили на запястьях алые полосы. — Прошу! Дверь скрипнула, но он не услышал. Тихие шаги приближались, и Габриэль лишь сильнее задрожал, съежившись в комок под одеялом, пытаясь стать невидимым. Тяжелая, родная рука легла на его окутанное в одеяло плечо, легонько, заботливо сжав. — Габи? - низкий голос, наполненный беспокойством, как лезвие, разрезал удушливый шум, состоящий из всхлипов и шепота в собственной голове. Пальцы Нико прошлись по ткани одеяла, нашли ее край и мягко оттянули, открывая себе вид на взлохмаченные темные волосы и сведенные в немом ужасе плечи. — Уходи... прошу, не делай ничего со мной... Прекрати... - голос был хриплым, разбитым, совершенно потерянным. — Малыш, это я, - Нико не настаивал, не тянул одеяло силой. Он просто положил свою большую, шершавую ладонь на влажную от слез щеку, аккуратно поглаживая кожу большим пальцем. Его прикосновение было твердым, реальным, якорем в бушующем море паники. Он не убирал руку. Его ладонь, теплая и живая, была единственной точкой опоры в этом хаосе. Габриэль вздрогнул, пытаясь отстраниться, но одеяло сползло, обнажив затравленное, залитое слезами лицо. — Не трогай меня! - его крик был надломленным, похожим на вой раненого зверя. Габи зажмурился, пытаясь вытереть лицо о плечо, но дрожь в руках была слишком сильной. — Я не хочу... не смотри на меня... — Никуда не уйду, мой маленький, - голос Нико был тихим, но не допускающим возражений. Он не пытался обнять, понимая, что любое резкое движение сейчас будет воспринято как угроза. Вместо этого он медленно опустился на колени рядом с кроватью, чтобы оказаться на одном уровне с Габриэлем, но не над ним. — Он опять тут, - Габриэль выдавил сквозь спазмы в горле, вцепляясь пальцами в простыни. Его ногти, уже оставившие красные полосы, белели от напряжения. — Не могу... выгнать... — Его здесь нет, - твердо ответил Нико. — Здесь только я. Только мы с тобой. Дыши, малыш. Попробуй дышать, как я. Он сделал преувеличенно глубокий, шумный вдох, а затем медленно, с шипением, выдохнул. Габриэль лишь затряс головой, слезы продолжали течь ручьями, смешиваясь с потом на висках. Паника не отпускала, сжимая горло стальным обручем. В ушах снова зазвучал тот ядовитый шепот, насмешливый и властный. «Видишь? Он тебя жалеет. Ты жалок». — Замолчи! - простонал, прижимая руки к ушам, хотя знал, что это бесполезно. Нико не стал повторять пустых утешений. Он видел эти приступы до этого. Узнавал этот взгляд, устремленный внутрь себя, в ад собственных воспоминаний. Он знал, что слова сейчас не долетают. Оставались только ощущения. Он медленно, давая Габи возможность отпрянуть, протянул руку и накрыл ею его сведенные судорогой пальцы. Сжал. Не сильно, но так, чтобы это холодное, отчужденное тело почувствовало другую, живую плоть. — Я здесь, - снова сказал он, становясь заезженной пластинкой, но именно в этом повторении была надежда. — Я никуда не уйду. Габриэль попытался вырвать руку, но сил не хватило. Его пальцы дрожали под ладонью Хюлькенберга, а потом вдруг вцепились в нее с отчаянной силой, как тонущий хватается за спасательный круг. Дыхание все еще было прерывистым, рыдания выворачивали тело, но теперь в нем появилась едва заметная точка опоры. Он держался за Нико, и это было единственным, что удерживало его от полного падения в пропасть. Прошло еще несколько долгих минут. Слезы не иссякали, но их бесконтрольный поток постепенно начал слабеть. Дрожь в плечах стала меньше, хотя все еще прокатывалась по телу судорожными волнами. Он уткнулся мокрым лицом в матрас, по-прежнему сжимая чужую руку так, будто от этого зависела его жизнь. Нико не шевелился. Он сидел на холодном полу, его колени затекали и ныли, но он лишь молча гладил большим пальцем тыльную сторону ладони Габи, выводя медленные, бессмысленные узоры. Он был якорем. Реальностью. Стеной, за которую можно было спрятаться, пока внутренний ураган не выдохнется. И ураган начал отступать, оставляя после себя леденящую, выжженную пустоту и сосущую под ложечкой тошноту. Но тишина в голове, пусть зыбкая и временная, была дороже всего на свете. — Мне страшно, - вырвалось у Габриэля. Голос сорвался на дрожащий шепот. — Все позади, - губы Нико прикоснулись к тыльной стороне его ладони, мягко целуя. — Все хорошо, Габи. Никто тебя больше не тронет. Никогда. Тишина, хрупкая, как хрусталь, повисла в комнате. Она была не пустой, а густой, настоянной на боли, рыданиях и отголосках ядовитых голосов. Габриэль лежал, прижавшись щекой к влажному от слез и пота матрасу, его пальцы все еще мертвой хваткой впивались в руку Нико. Но уже не как тонущий, а как уставший путник, нашедший наконец точку опоры. Нико не торопил. Его колени затекли и ныли от неудобной позы, но он продолжал сидеть на полу, большим пальцем медленно водя по нежной коже на запястье. — Я грязный, - бразилец сжался, в горле снова встал ком, тяжелый и давящий. — Я... грязный, Нико. Почему ты тут? Почему остаешься? Я же... использованный. — Потому что ты не вещь, которую можно испачкать, - голос был тихим, но абсолютно четким, без тени сомнения. — Ты человек. И моя любовь не мыло, чтобы тереть тебя до блеска. Она просто.. есть. Габриэль сглотнул, пытаясь протолкнуть ком в горле. Слова жгли, но иначе, чем те, что звучали в голове. Они жгли как перекись на ране - больно, но очищающе. — Он... он говорил, что я сам этого хотел, - прошептал он, вновь ощущая на коже призрачное, липкое и отвратительное прикосновение. — что мое тело... отзывалось. — Твое тело пыталось выжить, - Нико не повышал голоса, но каждое его слово было будто высечено из камня. — Это инстинкт. Предательский, ужасный, но это не твоя вина. Это не согласие. Это не желание. Он медленно, давая Габриэлю время отпрянуть, поднес их сплетенные пальцы к своему сердцу. Он почувствовал под ладонью твердый, неумолимый ритм сквозь ткань рубашки. Удар. Удар. Еще удар. Реальный, живой, неоспоримый. — Ты здесь. Со мной. В безопасности. Габриэль закрыл глаза, впитывая этот ритм, как заклинание. Шепот в голове не исчез, он затаился на периферии сознания, ядовитый и ждущий. Но голос, исходящий от родного ему человека был громче. Его рука была настоящей. Его сердце, живое, билось под собственной ладонью. — Не отпускай, - выдавил он, и это был уже не вопль отчаяния, а тихая, исступленная мольба. — И не собираюсь, - Нико наклонился и коснулся лбом его виска. Дыхание было теплым на влажной, прохладной коже. — Сколько потребуется. Минуту. Час. Всю ночь. Я никуда не уйду. И Габриэль поверил. Не тому, что боль ушла навсегда - он знал, что демоны в его голове еще дадут о себе знать. И не раз. Но он поверил в этот якорь. В эту стену. В этого человека, который сидел на холодном полу, отказываясь видеть в нем что-то испорченное. Он глубоко, с присвистом вдохнул, впервые за долгие часы наполняя легкие воздухом, а не паникой. И выдохнул, выпуская часть того ужаса, что сковал его изнутри. Тишина в комнате наконец стала успокаивающей, убаюкивающей. Почти мирной.