Романтúк

Леля обожала очаровывать. Этот навык был очень важной частью её жизни, в сущности он создавал всю её начинку. Причем чары исходили не только лишь изнутри неё самой; было очень важно, чтобы так же и обстановка вокруг Лели была соответствующей. Локация или характер происходящего события не имели значения. В МФЦ она должна была обязательно сидеть в черных капроновых колготках, положив ногу на ногу и одной из них слегка покачивать, а еще время от времени кидать взгляд через плечо. Между полок продуктового магазина она всегда перемещалась быстро и легко, изображая наивную неряшливость и спешку, а сами продукты обязательно надо было брать кончиками большого, указательного и среднего пальца и рассматривать три секунды с поразительным вниманием. В университет она всегда входила слегка грустная, попутно зарываясь рукой в свои густые, но такие роскошно непослушные волосы, а выходить должна была на небольшом кураже, приправленном размяклостью от усердно проделанной работы. В барах она была только с красной помадой, если заранее знала, что откажет любому, кто подойдет, и с небольшими разводами от неё на уже чистых губах, если все-таки захотелось завести с кем-то знакомство. Ведь выходить из чьей-то жизни женщина должна резко и пронзительно, как нож из раны, а вот входить - только лишь в одурманивающей недосказанности. Она могла часами выбирать книгу в букинистических магазинах. Не просто ту, которая имеет громкое имя или красивую обложку, но обязательно ту, что срезонирует именно с сегодняшним самоощущением, подойдет по оттенку той шали загадки, что она набросила на себя утром. Все занятия её должны были внушать трепет, в идеале легкую дрожь: она вышивала фрагменты с известных православных гобеленов, изготавливала свои наливки, отвратительно спиртовые и сладкие, коллекционировала старые веера, в тайне заучивала стихи Бродского, чтобы потом вспоминать их моменты и тут же обращать на них шквал критики, и ужасно мечтала выучить мертвый язык, но на это времени уже не оставалось. И все-таки в толстом собрании всех этих магических рутин самым сложным, требующим внимания, настоящей удачи и уверенной руки, что невозможно купить, - это было найти место для подходящего вечернего курения. Леля решила в какой-то момент, а скорее всего и не решала, просто вынуждена была столкнуться, как и всякая толковая женщина, с неврозом. В уничижительной шутке она иногда называла это истерией, но внутри не всегда была уверена, так ли неверно это слово. Этот самый невроз разрастался в душе Лели и в какой-то момент достиг святая святых - её сна. Она вдруг стала играть со сном в непонятную двойную игру. Ложась, ей всегда хотелось спать, глаз не разлепишь, но сон мог не приходить полчаса, час, а то и два. Иногда этот ярм заходил с другой стороны, и выходило так, что она, наоборот, просыпалась слишком рано и вновь уже уснуть не могла. Недосып давал Леле грубое лицо и дубовую голову. А это совсем не загадочно. Ей нужно было спать. Путем различных экспериментов, даже не сомнитесь - очень разных и изощренных - она пришла к тому, что единственный ключ к хорошему сну - это выкуренная накануне сигаретка в достаточно живописном месте. Причем оно должно было быть не просто красивым, у него обязан был быть свой дух. Он должен был соответствовать самóй пестрящей и разнообразной Леле. А подобных ей, что и вопрошать, ой как немного. И потому нередко найти правильное для ее вечерней мессы местечко выходило тем еще заданием со звездочкой. Сегодняшний вечер не был исключением. У Лели выдался ни дать ни взять нормальный денек: в университете хвалили, волосы лежали как надо, книжка, которую сегодня читала, наводила и на меланхолию, и на боевую готовность к окружающему настоящему, шоколад елся ею сегодня только вкусный - что еще нужно? Только табак да уголок, чтоб никто не уволок. Закончив с домашними делами, Леля накинула, непременно, демисезонное пальто, сделанное в Милане в 2004 году, вышла из своей квартиры, в лифте в упор смотрела на свое отражение и отправилась по дворам. Сердце её всегда ласково сжимали и скукоживали виды районных пятиэтажек, что своим розовым оттенком и прямоугольной формой напоминали невкусную вытянутую пастилу. Она знала - сейчас ей нужен именно дворик, да настолько прелестный, что только добрые бабушки да пышношерстные коты там бродят, а алкашня никогда не заглядывает. И вот она шествовала. Она обходила подъезды и дворы рядом с ними, детские площадки и лавки, но все было совсем не то. В одном были деревья с голыми сучьями, а она как назло ощущала потребность исключительно в буйствах природы, в листочках и цветках; в другом ее напугал вид одинокого мужчины с слишком высоким лбом; и она все шла дальше. Здесь слишком серо. Тут дети, курить некрасиво. Вот здесь хорошее место под деревом, но прямо у всех на виду, что она, пришла позерствовать? Нет, это лишь вопрос её абсолютно интимной и личной тяги к эстетике! Так что шла Леля все дальше. Розовый закат таял на славянском небе, да прохладный ветерок обдувал личико Лели. Может, он принес ей кусочек углекислого газа, который когда-то выдохнул Бунин, или песчинку, на которую когда-то наступила Анна Болейн. В любом случае она шла, встречая по дороге не гипотетических, а вполне телесно обозначенных несущихся теток, худых школьников и таких хорошо одетых дедов. Один, правда, в мокрых штанах, ну да ладно. Одна улица сменялась другой, панельные дома уже отсвечивали ей из окон, и очень уж это отдавало домом и покоем. Леле было приятно. Миновав Южный переулок, Леля вдруг вышла к девятиэтажке, к той стороне, куда выходили её отростки в виде балконов. Совсем недалеко от самого нижнего открытого балкона стояло сиреневое дерево. Впервые она видела сиреневое дерево за эту весну, ей казалось, для них еще рано. Но вот оно здесь. Оно ждало её, здесь и говорить не о чем. Леля пошла к нему, на мгновение зачем-то театрально остановилась, расправила плечи и вновь пошла. Она встала под длинную ветку, в надежде, что парочка лепестков случайно упадет ей на голову и так она дошагает до своего дома, а находку обнаружит уже только перед сном в своем зеркале. Её как бы еще не было, но она уже была ей рада, точнее была рада, что не знает, что она там, вернее что может быть там, а вполне возможно, она уже там какое-то время. В любом случае, Леля достала пачку сигарет из кармана, спички, чиркнула, поднесла сигарету и сделала первую глубокую затяжку. У неё слегка повело голову и облизало где-то глубоко в груди. А дальше произошло то, о чем тяжело судить точно за недостатком всех сведений. Не ясно, то ли он уже порывался несколько раз опорожнить свой бокал, то ли этот импульс достиг его сознания аккурат в тот момент, как Леля встала почти что под балконом, на который он вышел. Но Миша Славинцев, так или иначе, одним резким взмахом руки вылил все вино из своего бокала куда-то за пределы видимости, ну а если ближе к деталям, то ровно на голову и сигарету в руках Лели. Если бы знал, Миша устыдился бы в ту же секунду. Он хороший человек, никаких корыстных помыслов не таит, но кто же догадается, что именно в этот момент такого напряженного вечера под балконом окажется таинственная незнакомка? Которая наверняка не желала сегодня быть окропленной кислым вином. И кто знал, что вечер вообще примет такой оборот в этой поганой квартире этого жуткого Старовойтова. Когда он приглашал Мишу обсуждать детали его докторской, Славинцеву было как-то совсем неловко отказывать преподавателю со стажем, хорошему физику, пусть и совсем почти незнакомому. Зато вроде как казалось, что он искренне был заинтересован в Мишиной диссертации. Внезапно, но очень заинтересован. Неловко было отказать встретиться прямо в квартире, как-то совсем неудобно стало от желтого халата, в который был облачен Старовойтов, но вот уж когда дошло до вина, стыд пропал, осталось только четкая задача - не выпить ни капли. Единственный шанс избавиться от подозрительного пойла был только, что называется, приемчик «с глаз долой», и самое главное, что подальше от глаз Старовойтова. Но вот все вышло так анекдотично. Леля, конечно же, сразу с чувством взвизгнула, посмотрела вверх и увидела изумленное лицо рыжего молодого человека. Сквозь круглые стекла очков на неё смотрели искренне взволнованные глаза, к тому же красивые. Да и сам парень в этой рубашке, с длинными прядями оказался очень симпатичным. Хорошо, она без красной помады, пронеслось в Лелиной голове. Парень явно интеллигент. Боже, как это все случилось необычно и….загадочно. У парня такой честный вид, как у щенка. Настоящий романтик. Упало ли пару цветков сирени ей на голову таки или нет? Хорошо бы знать. Все смотря на него, Леля умудрилась на секунду совсем и забыть про вино. - Девушка, откуда вы там? То есть. Ох, извините меня ради бога. - Мишенька, могу я тебя так называть? С кем ты там разговариваешь? - вместе с гусиной кожей к Мише пришло чувство облегчения, и, пожалуй, еще задора от всей этой удачи. - Ой, Абрам Моисеевич, как все вышло неудобно. Меня там под балконом моя девушка заждалась. Ну, я обещал ей, а потом, в общем, ух, рассеянный я и безответственный. Бежать надо, милая ждет, а работа. Ну.. о ней с вами позже, на кафедре, поговорим. Вы извините пожалуйста, очень надо бежать. Миша зайцем выбежал в прихожую, схватил свою куртку, потянулся было пожать на прощание руку, но тут же сделал только еще два шага назад и сказал: - Ну что ж, прощайте. За вино большое спасибо. - и железная дверь перед лицом Абрама Моисеевича захлопнулась. Со страшным топотом он выбежал на балкон, глянул вниз и действительно - девица! В сумраке такого злого вечера он совсем не мог её разглядеть. А Леля все стояла и думала, как же магически её жизнь всегда происходит. Меж деревьев она увидела приближающегося к ней рыжего юношу, выпрямила плечи и (она знала наверняка) особенно очаровательно изогнула свои губы.