Réquiem

Раннее осеннее утро окутало город холодной, влажной пеленой. Воздух был резок, пронизывая насквозь легкие, и Финни, ссутулившись, шел по тротуару, вдыхая запахи влажной земли и увядающих листьев. Под его ногами шуршали опавшие кленовые листья, яркие пятна красного, желтого и бурого, которые когда-то кричали о жизни, а теперь хрустели, умирали. Финни шел, опустив голову. Он не мог увидеть чье-то счастливое, обыденное утро в окнах домов, но зато мог слышать редкие детские голоса, и далекий гул машин. Солнце святило ярко, словно предупреждая о хорошем и веселом дне. Холод пробирал до костей, но он уже привык к нему, как и ко всему остальному. Осень ведь. Блейк был добрым парнем, открытым миру, с глазами, полными любопытства и готовности видеть хорошее во всем. Школа, домашние задания, даже мелкие бытовые неприятности не могли омрачить эту внутреннюю гармонию. Он любил звонкий смех его младшей сестры, любил клубничное мороженое и зажигалки с розовым племенем. А еще он любил Робина. Любил его нежные поцелуи в мочку ушка, любил его стройное подкаченное тело, любил его ореховый цвет глаз. Его сердце было чистым, вовсе не испорченное злобой. Впереди показалось знакомое здание школы, его кирпичные стены казались ещё более серыми на фоне увядающей природы. Виднелся перекресток, и Финни должен скоро увидеть возлюбленного. Он должен был увидеть, но не увидел. У самого угла старого здания, его внезапно схватили за руку. Рыжий парень, Стивен – тот, кто всегда ненавидел Финни. За то, что смог выйти из подвала живым, за то, что Блейк никогда не давал сдачи, за то, что все любили его. Все, абсолютно. Репутация Финна слишком чиста. И последовав бессмысленной жестокости, – рыжеволосый резко потянул его в переулок. Запах сырости и мусора тут же сменился на удушливый страх.       — На уроки собрался, чёртов педик? – оскалился парень, наматывая чужие кудри на свой кулак. – Хоть пикни, и я зарою тебя в мусорном баке. Больно. Слова, угрозы, толчки – все смешалось во что-то ужасное. Финни не понимал, почему это происходит, что он сделал не так. Он пытался сопротивляться, его руки отчаянно отмахивались, он падал, поднимался, получал новые удары, чувствуя, как его свет гаснет под чужой ненавистью. Каждый удар был не просто физической болью, а разрывающим душу актом надругательства над его верой в добро. Стивен делал с ним все плохое, что только мог придумать, и Финни, лежащий теперь на холодной, грязной земле, ощущал не только боль в разбитом лице и ноющие ребра, но и невыносимое, жгучее чувство стыда и полного бессилия. Его слезы текли ручьём, смешиваясь с грязью и кровью. Солнце все также освещало его лицо, ему было стыдно. Ведь оно смотрело, не спуская лучей.       — Пожалуйста… – в этот момент Блейк правда ненавидел себя. – П-прекрати… Страшно. «Я должен был остановиться рыдать и не показывать своих эмоций, дать отпор, или убежать. Но я не останавливался.» В конце я вижу свет. Я его начало, или конец? Финни уже не верил, что сможет подняться. Но удача точно оказалась на его стороне. Из-за угла раздались шаги, и в проеме показался силуэт. Его защитник, который никогда не позволял никому притрагиваться к нему. Но в этот раз он опоздал, и Блейк не имел право его винить. Его глаза, обычно полные озорства и уверенности, расширились от ужаса, когда он увидел Финни, с порванной курткой, лежащего в грязи, и Стивена, стоящего над ним. Рыжий, привыкший к тому, что его боятся, вдруг почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он знал репутацию Ареллано, слышал рассказы о нем, и сам же видел школьные драки. И теперь, видя его таким, он понял, что ошибся. Первый удар был быстрым и точным, пришедшимся в челюсть Стивена, отчего тот пошатнулся и взвыл от боли. Робин не давал ему опомниться: второй удар, затем рваный толчок, и Стивен оказался прижат к стене, избиваемый с безумной яростью.       — Я убью тебя, – его голос был низким и угрожающим, еле слышным, но от него кровь стыла в жилах. Он держал Стивена за воротник, его взгляд пригвоздил хулигана к месту. – Еще раз доебешься до Финна, я еще раз доебусь до тебя. Чужой нос уже кровоточил, а на лице проступил панический испуг, судорожно закивал. Хватка Робина слегка ослабла, и, приняв возможность убежать, панически взвизгнув, он бросился прочь, спотыкаясь и не оглядываясь. Он бежал, пока его фигура не скрылась за поворотом, унося с собой страх и позор. Робин проводил его взглядом, пока не убедился, что угроза миновала. Лишь тогда гнев медленно отступил от его лица, уступая место глубокой, острой тревоге.       — Финн! Финни! – Робин быстро подбежал к возлюбленному. Ярость, что полыхала в его глазах мгновение назад, сменилась на глубочайшую боль и нежность. Он опустился на колени рядом, его сердце сжималось от вида избитого, испуганного лица Финна, от его тонкого тела, сотрясаемого беззвучными рыданиями. –Финни… – прошептал Робин, его голос был на удивление мягким, словно боялся причинить еще больше вреда. Он осторожно приподнял его голову, рассматривая потеки крови и грязи, разбитые губы и синяки, которые уже начинали расцветать на нежной коже. Не колеблясь, Робин аккуратно, с неимоверной бережностью, подхватил слабое тело на руки. Блейк был очень легким, почти невесомым, и Ареллано ощутил, как тот прижался к нему, тихо постанывая. Он держал его крепко, но нежно, чувствуя, как его собственное сердце колотится от смеси разных чувств на обидчика и безграничной любви к этому хрупкому созданию. Он знал, куда они пойдут. Не в школу, не домой к Блейку, а к себе, где никто не потревожит, где будет безопасно. Путь до дома Робина был недолгим, но для него он казался вечностью, наполненной лишь заботой о Финни. Он нес его бережно, как самое драгоценное сокровище, стараясь избегать лишних толчков. В его комнате, уложив Блейка на свою кровать, темноволосый быстро собрал все необходимое: перекись, вату, бинты, пластыри. Он двигался быстро, но каждое его движение было пропитано нежностью. Сначала он осторожно протер его лицо холодной, влажной тряпкой, стирая следы грязи и слез. Затем, взяв вату, пропитанную средством, начал обрабатывать раны. Финни тихо шипел от жжения, и Робин каждый раз вздрагивал. Он дул на покрасневшие участки кожи, стараясь облегчить боль. И с каждым обработанным синяком, с каждой царапиной, Робин наклонялся и целовал это место. Легкое касание губ к разбитой брови, к распухшей губе, к едва заметной ссадине на щеке. Он целовал его запястья, лоб, даже кончики пальцев, словно пытаясь поцелуем вытянуть всю боль, все страхи, всю грязь, что прилипла к кудрявому в этом злосчастном переулке. И Блейк тихо мычал от боли, и, при этом от нежности любимого. В каждом его движении, в каждом прикосновении, каждом поцелуе читалась высказанная, сладкая любовь. Это было нечто глубокое, сильное, всепоглощающее. Он любил его. Любил Финни всем своим сердцем, всей своей душой. И сейчас, заботясь о нем, он чувствовал, как эта любовь становится его единственной опорой, единственным смыслом, ради которого он был готов на все. Финн, притихший, лишь изредка вздрагивал, но уже не плакал, полностью доверившись рукам Ареланно, чувствуя его тепло и эту необъятную, спасительную любовь, что окружала его со всех сторон. Финни был натурой, сотканной из света и непоколебимой веры в добро, его сердце всегда было открыто навстречу миру и людям. Он любил. Любил осеннее солнце, пробивающееся сквозь пожелтевшую листву, смех сестры, даже орехи, на которые у него аллергия. В его глазах каждый человек, даже самый угрюмый, скрывал в себе искорку добра, которую просто нужно было разглядеть. Он не понимал злобы и жестокости, не принимал их и никогда не позволял им прорасти в своей душе. Именно поэтому, даже когда на него напали, Финни не стал прогибаться во зло, не ответил ударом на удар, не пытался отомстить. Его сопротивление было скорее попыткой защитить свою невинность, свой внутренний мир от грязных рук чужой ненависти, а не стремлением причинить боль в ответ. Он делал так всегда: когда его толкали, обзывали или задирали, Финни, сжавшись, переносил боль, но никогда не позволял себе опуститься до уровня своих обидчиков. Он верил, что зло порождает только большее зло, и даже в самые отчаянные моменты его светлая душа отказывалась поддаваться тьме. Но получать удары, раз за разом, не всегда было приятно. Каждый тычок, каждый толчок, каждое оскорбление оставляли не только синяки на теле, но и невидимые трещины в его душе. Боль, унижение, беспомощность – эти чувства, несмотря на всю его доброту, накапливались, слоем за слоем, медленно, но верно отягощая его сердце. И даже сейчас, когда Робин так бережно обрабатывал его раны, Финни чувствовал не только физическую боль, но и глубокую, ноющую обиду, осознавая, что его постоянный свет, его отказ отвечать злом на зло, порой делали его легкой мишенью. Его доброта была его силой, но и его уязвимостью, и это тяжело давило на юношеское сердце, не позволяя до конца залечить раны.