С цветами нельзя

      Глоток за глотком она погружается на дно банки «Виктория битер», не выпуская ту из рук на шуршащий крем-песок, размазывая розоватый блеск по алюминию. То и дело гремящие волны океана игривыми котятами норовят схватить за голые ступни, накатывают с пеной, плесками, отходят с шелестом, вносят крупицы живости в застоявшееся молчание. На диком пляже их две фигуры: одна крупная, крепкая с яркой бронзовой мокушкой, вторая тонкая, низкая полная противоположность — явно лишние, существующие лишь на один красивый кадр для обложки, и такие же чужие друг для друга. Между спокойно помещается его, наверняка сухая, шершавая ладонь, но если она решилась проверить догадку прикосновениями, как рука не касается бедра в зелёном узорчатом сарафане. Ей думается, что звёзды в коим-то веке улыбаются с ясных небес для них. Тёмное, высокое, столь же далёкое, недостижимое полотно усыпано горящими белыми брызгами, какие-то больше, какие-то меньше, какие-то не совсем белые, а красноватые, возможно. Она не уверена. Происходящее мерещится скорее сном, нежели реальностью, чем-то киновым, романтичным сказочным мюзиклом.

Она говорила, что не чувствует себя человеком.

Запертая в клетке-теле кукла, или моделька компьютерной игры с наборов скриптов.

Изо дня в день исполняла комбинации прожатых кем-то кнопок.

Прохладный дождь, начавшийся внезапно, бьющий по тёмной макушки кое-как привёл в состояние реальности.

А толку-то? Настоящее неотличимо от гипноза.

Дома руки неимоверно тяжёлые опустились. Она не нашла в себе сил вынырнуть из пучины.

На этот раз.

У чёрного крепкого чая нет вкуса, нет сладости пары кусочков сахара, нет нежности молока.

По стеклу неустанно скатывались грозди капель, смутно подкрадывалась мысль: не пойдут сегодня в супермаркет. Чашка осталась на кофейном столике, уютный, мягчайший плед упал волнами с плеч по спине, высился горой среди подушек гостевого дивана.

Она дрожала, содрогалась от опутывающего холода, не переставая, под градом настроенных вроде тёплых струй душа.

Не способна припомнить момент, когда чувства ослепли.

      В мыслях прокручивает, ставила ли букет гардений в воду или забыла лежащим на обеденном столе, потому что торопилась. Не помнит. Поджимает губы, лишь бы не выругаться за собственную внезапно прохудившуюся память. Вздрагивает, как от холода или мнимого порыва ветра, хотя сердце колошматит по груди безумцем, стирающим руки в кровь о стерильные стены лечебницы. Оно всё не взаправду, не мёрзнет в лёгком сарафане ночью, в принципе, кажется ничего не чувствует, не понимает температуры вокруг. Становится жутко, так же быть не должно, и пальцы начинают трястись — замечает по банке пива. Страх испортить всё ненужным словом, фразой, действием грызёт мышью зерно в урожайный год. Взгляд мимоходом утыкается Зейну в лицо, умиротворённое с едва проклюнувшейся естественной улыбкой, он наблюдает за тёмным морем с бликами звёзд. Во мраке вода кажется густой, вязкой, словно мёд, словно смола, неповоротливой, однако у берега картина меняется, волны приобретают живость. Ему хорошо, нет внутренних барьеров и дискомфорта.       — Мне проводить тебя домой? Кажется, тебе холодно. — Зейн притягивает её вплотную, обнимает за талию, но не чувствует «холода», но не отпускает после. Ощущения от руки, от тела рядом странные, забытые, совершенно непривычные, в них есть щепотка пугающего. По-простому выдаёт, с лёгкой перчинкой стыда. — Следовало взять кофту, но я забыл. Ладно, не подумал, сейчас погода тёплая.       — Ничего, мне не холодно. Прости, сегодня был «не такой» день. Знаешь, как будто меня выдернули из привычной жизни в другом мире и закинули в похожий, но незнакомый? Дерьмо… Что я вообще несу? — Финальный глоток отдаётся налётом весёлости, приливом смелости, а значит можно прижаться, почувствовать просачивающееся тепло сквозь хлопок футболки. Грета трёт банку с несколькими недостижимыми каплями, катающимися по дну. — Всего лишь тяжёлый день, да. Он уже закончился, и стоит его отпустить. Надеюсь, ты ещё не жалеешь, что согласился выпить со мной пива?       — Нет, конечно, что ты?! — Замечает улыбку, которая становится ярче, хотя она не уверена. Отвечает тем же по привычке или потому что хочет. — Ты сильно волнуешься, но не надо. Расслабься. Мы встретились познакомиться поближе, поговорить, попить пива и отпустить этот день. — Он прижимает плотнее к себе, кутает в объятья, точно в одеяло, усмехается едва слышно, когда Грета расслабляется, дышит не так тяжело. Колкое напряжение сходит волной отлива.       — Мне нравится здесь. Здесь красиво и спокойно, но сегодня, будто всё не так, может потому, что я не одна? Ой, я не совсем это хотела сказать. Мне сегодня немного волнительно, но я не против твоей компании. — Мажет гладкую щёку поцелуем резко, как змея бросилась опасно, оставляет ожог. Зейн не поворачивает головы, оставляет без внимания деталь. Может, думает, что набралась, перепила, вот и не реагирует? — С другой стороны, я сюда прихожу в основном пить. Покупаю недалеко две банки, одна уходит по дороге, вторая уже здесь. И пялюсь на океан. Под конец банки я понимаю, что всё не так уж и плохо, и можно жить дальше. Дерьмо, это звучало очень странно, да?       — Не странно. Естественно для человека с проблемами, которому нужна помощь, но ему даже некому выговориться. — Слова слетают с лёгкостью колибри, звучат, как нечто простецкое, обычная беседа о житейском за чашкой утреннего кофе в выходной, но как же метко выстреливают в самое сердце. Как крепко вгрызаются мощными челюстями в душу. — Ты права, здесь, в самом деле, очень красиво. И довольно тихо, нет городской бесконечной суеты, хотя мы не далеко ушли.       Она мечется между умиротворением в компании нового знакомого, ловко жонглирующего словами, стреляющими прямо в сердце, и волнением, нет, страхом разрушить хрупкую связь первого впечатления. Путается в липких паутинных нитях, без возможности понять, насколько комфортно себя чувствует с обхватившей талию рукой. Внутренне дрожит от возможной сказанной глупости, весь день ходит не в себе… наоборот, слишком глубоко загнанной в себя. Хочет ругать себя. Повторяет неустанно: «Дерьмо-дерьмо-дерьмо». Острая мимолётная боль рассекает тело от ладони, чрезмерно сильно сдавленной, Грета надеется, что Зейн не вскочит сию же секунду, не скажет, что издевательски шутил весь вечер, не увидит его удаляющийся силуэт, теряющийся в ночи.

Грета не видела будущего, не видела сказок наяву, не принимала показанное за прошлое. Спроси её кто-нибудь, она ответила бы: «Не провидица я».

Мысленно делала пометку записаться к специалисту, глотать антидепрессанты, без которых, кажется, невыносимо.

А всё медлила, кружила-кружила на носке балетной танцовщицей, несмотря на усталость.

Вроде, через толщу солёной воды ночного океана картинка выглядела воспоминанием.

Она моложе, не сломалась под грузом жизненных невзгод.

Она нежный, беленький бутончик садового цветка.

Она выплакала не всю дерущую боль, в глазах остался жгучий страх.

Поэтому она отчаянно искала утешение в бутылки чего-то крепкого и кокосового.

Незримая связь тянулась от сердца к сердцу.

Грета чувствовала, что видела себя другую. Сильно другую, непонятную, слишком наивную.

Ей нельзя быть такой же.

Ей нельзя быть легкомысленной.

Ей нельзя сейчас всё испортить.

***

      — Хочешь задержаться и выпить чего-то горячего с печеньем? — уточняет она как бы невзначай, когда, судя по вопросу, до дома остаётся один поворот. Ярко-явно выдаёт заломанными руками, что настроена на согласие. И как такой милашке отказать?       — С удовольствием, — даже если бы он попытался соврать, то не вышло бы, язык не повернулся бы ответить: «нет».       Мысли, какой у Греты дом, конечно, имелись. Однозначно, миниатюрный, уютный, в два этажа, светлой спальней и такой же кухней, вряд ли большой и просторной. На лужайке с аккуратным газоном благоухают цветы, обязательно сладкие и нежные, за которыми она как-то умудряется следить. В принципе образ почти сошёлся: дворик зелёный с ухоженными клумбами, несколькими плодовыми деревцами, коттедж низкий, без привычного раскидистого крыльца-веранды, где мог стоять кофейный столик с парой плетёных стульев или кресло-качалка с пледом. Всего в один этаж высотой. В одиноком окне горит немного света, скромное бра или что-то вроде ночника, но именно это вызывает нешуточное волнение у владелицы. Она ускоряет шаг, на ходу произносит тише:       — Я живу… Живу не одна. С дядей, и он обычно уже спит в это время. Я быстренько его проверю для начала, хорошо? — Зейн выдаёт расслабленную улыбку, как же они похожи, хоть и не понимает, чего она так переживает, мнётся, как будто стыдится, что живёт с родственниками.       — Без проблем. Если хочешь, можем в другой день встретиться, если сегодня напряжно?       — Нет, пойдём. Дядя не будет против.       Ровная дорожка из крупных светлых плит доводит до входной двери без порожка. В прихожей не звучат половицы, шорохи, скрипы под ногами хозяйки, выпрыгнувшей в темноте из кедов, поспешившей по коридору к спальни дяди. Раздаётся приглушённый щелчок, когда Зейн оставляет кроссовки в углу к другой обуви. Дом пахнет новизной, будто только вчера закончили строительство или ремонт, может, так оно и было. Выглядит обжитым, всюду торчали мелкие детали быта.       — Всё в порядке, дядя, видимо, забыл выключить свет, или уснул раньше, — шепчет, она уже не такая взвинченная, суетливая, какой была несколько мгновений назад. — Чаю, какао?       — Зефирки есть? — Грета в темноте качает головой. — Тогда чай. В следующий раз куплю нам маршмеллоу для какао. Недавно переехали?       — В каком плане? Мы не переезжали вовсе, это дядин дом.       Она провожает гостя до кухни за руку, неизвестно зачем; скользит пальцами по шероховатой коже, словно проверяет и запоминает. Упорно не включает ламп, да как бы и необходимости нет: препятствия не вырастают скалистыми рифами под ногами, не разверзается пол, лава не проступает, хотя в детстве делала это с завидной регулярностью, приходилось ползать всюду, как коала. Закрывается дверь за спиной, не щёлкнув, в отличие от выключателя, комната полнится уютным жёлтым с нотками апельсина светом, что чуточку режет глаза. От увиденного глуповатая ухмылка проклёвывается на лице, появляется острое желание хихикать. Мебель, словно украли из домика Барби какой-то маленькой девочки, и поставили сюда. Зейн ощущает себя громилой-великаном среди низких столов, кресел и дивана. Следит, как Грета по пути до шкафчиков подбирает оставленные немногочисленные вещи, складывает однотонный изумрудный плед, растекающийся до этого по мягкой обивке кричащей кляксой. Наведением порядка создаёт лишнюю докучающую сейчас суету.       — Ремонтом пахнет, да и мебель новая. Думал, может, недавно въехали в новый дом. — Она резко оборачивается, по-птичьи нахохлилась.       — Ещё остался запах? Что ж… Да, недавно пришлось капитально всё менять. — Он видит наставленные иглы дикобраза в его сторону, через которые нет смысла пробираться. Больная тема почему-то, диктующая подбирать слова с филигранной точностью. — Я… Чёрт!       Грета закусывает губу и снова закрывается, обнимает себя. Подаренный им ещё днём букет гардений пролежал на круглом столе без вазы. Его подобрал Зейн, зацепив одинокий стебель в последний момент, понимает — не со зла, забыла, суетилась в вихре дел.

***

      — Почему у тебя так шумно? На улице да? — Зейн искренне надеялся, что гвал автомобилей, грохот ливня вынудили бы прекратить звонок. Верно, его следующие несколько месяцев будут подкалывать детским поведением, припоминать. Но с ним иначе не получилось, никак, совершенно никак. — Зайди куда-нибудь, где потише. Я тебя совсем не слышу. Сам-то ты мне никогда не позвонишь.       — Не задумывался, почему так происходит? — Едва сдерживался, ярость просачивалась через фасады привычного, натренированного годами образа. Готов сорваться в любую секунду, орать, бранью обливать, зверем-монстром обратиться.       — Так в чём проблема зайти за… скажем, чашкой холодного американо, если вкусы у тебя не изменились, — добавил под конец с усмешкой подлец. Небось, намеренно издевался, выводил из себя. Он контролировал себя идеально, каждое выверенное слово пулей попадала в центр мишени — в сердце. — Я, между прочем, решил выпить кофе перед работой.       — Какой работой? У тебя разве не ночь?       В динамике слышен отчётливый глоток напитка. Он словно брал паузу перед поучениями нерадивого сына, которому всё всегда приходилось объяснять.       — Хэ-хэ, у меня вечер. М-м-м… да, почти ночь, если девять вечера можно считать вечером. Но ты знаешь, я встал около двух часов назад.       — Мне не интересно слушать, когда ты проснулся! — резко, явно перебивая, вставил фразу Зейн, пока собеседник не успел продолжить. Опасный, острый смешок вызвал дрожь в теле. Он очень не любил, когда мешали разговору. — Давай закругляться, у меня не так много времени. Я тоже работаю.       — Да? Надо же, не знал, что университеты работают по субботам, а стой, у тебя же уже четырнадцатое, вообще воскресенье. Сказал бы лучше, что ты уже подращённый карапуз и бежишь на свиданку. Твой старик бы всё понял, — в очередной раз он хихикнул, смочив горло кофе, или что там хлебал.       — Я беру индивидуальные занятия. — Проклятье, выпалил первое, что в голову пришло, и прокололся. Когда же старый хрен наговориться и вновь забудет на месяц, может, если повезёт на дольше, о существовании приёмыша? Попробовал вывести злость будничным тоном, насколько это было возможно сейчас. — Серьёзно, у меня не так много времени с тобой болтать.       — Да когда ты уже, наконец, зайдёшь хоть куда! Твой старик не часто докучает звонками. И уж точно не трудно освободить пять минут для разговора в тихом месте. Не вздыхай тяжело, я не верю. У тебя не получается. Давай-давай, я подожду.       Проклинал себя за потакание прихотям, бегал-прыгал верным щенком на коротком поводке вокруг хозяина, жалкий, жалкий он заглядывал доверчиво в искрящиеся лживо глаза. И прошли же годы, Зейн не зависимый несмышлёный малыш, для которого слово отца нерушимый закон, между ними тысячи миль, ослабляющих контроль, ан, нет. Всё забывалось, стоило прочесть имя абонента на экране, пульс тут же пускался вскачь. Не взрослый мужчина — ничтожество, теряющее самообладание. Интуиция подсказала: есть минутка спокойствия — подтолкнула жадно заглотить воздуха. Конечно же, иначе никак, он всё слышал. Слышал, как истошно страхом трепетало в груди сердце; шарканье пьяницы по острой грани вменяемости; и хилый скрежет стеклянной двери куда-то. Да собственно и плевать.       — Умничка, благодарю, — отдало перчинкой, от которой рот полыхал обычно, слезились нещадно глаза.       Ублюдок обращался с ним, словно с мелкой неразумной собачонкой, благодарил, издеваясь. Ладони по привычки юркнули в карманы, дрожать в спасительном домике, нащупывая то резные ключи, то, наоборот, гладкую зажигалку, то шероховатую пачку сигарет. Чёртов звонок совсем выбил его из колеи, забыл всё напрочь, даже не покурил. Впадал в безумие, терял голову, метался диким зверем, шкуру о прутья клетки подрал до запёкшихся кровавых разводов. Металл ключа от второй двери квартиры тёплый, как странно, Зейн споткнулся на вопросе «почему». Почему нагрелся, не мог же в холодных руках, так не бывает, невозможно? Он пропускал слова из динамика вежливым швейцаром, а те улетали пуганными голубями. Как же бесило знакомое с детства гнусное состояние оцепенения. Он же взрослый, состоявшийся мужчина, давно не… как старик сказал? Карапуз.       — … Молодой человек! Да остановитесь же вы! — Кто-то настойчиво хватал за локоть, возмущался откуда-то снизу, будто вдалеке.       — Что? Не видно? У меня звонок! — Из динамика долетали слова, которых Зейн не запомнил. Настала точка невозврата, когда сорвало крышу, разрушительное цунами гнева сломало дамбу. И его теперь не остановить. — В чём твоя проблема?       Развернулся рывком, готовый излиться желчью, плеваться ядом, ругаться, злостью разливаться, и застыл парализованный, пойманный суровым медово-светлым взглядом. Его без тени страха прожигала темноволосая девушка, точная копия приёмного отца, висящего в этот же момент на линии. Моргнул раз, другой, он снова так сделал.       — Молодой человек, прошу покинуть наш музей. Вы нарушаете правила посещения.       «Он, он, это же он!» — крутилось в измученном напуганном сознании от каждой новой замеченной узнаваемой черты. Не слышно щелчка зажигалки, но на кнопку нажал, всего на миг. Девушка что-то говорила, что Зейн кричал, ругался, тем самым пугал посетителей, что-то про полицию и злилась от молчания в ответ, его бездействия. То и дело она поджимала губы, умолкала, продолжала всё тем же строгим голосом. В обоих ушах стояло жужжание: отец посмеивался, подкалывал, его фемкопия ворчала, пыталась прогнать. Его и самого пробирало нервным смехом, быть такого не могло, встреча, стечение обстоятельств лишь глупая шутка. Они на разных концах Земли, их разделяли океаны, тысячи миль, и мир буквально разрушен за секунду.       — Из-за тебя у меня вечно проблемы, — наконец, словно проснувшись, повторил вслух мысли Зейн. — Поговорим позже.       Он скинул вызов, не попрощавшись, осознавая, что огребёт за вольность. Последний взгляд перед тем, как покинуть музей, на девушку, сложившую руки под грудью, выжидающую, когда же нарушитель, наконец, перестанет всех пугать своим присутствием. Небрежно, вероятно, не совсем внятно вкинул извинения. Его попросили покинуть музей, «вы пугаете посетителей», уже на улице за панорамными окнами в холле нарушитель не увидел ни души, кроме выгнавшей работницы, не сводящей с него глаз. С козырька гроздьями срывались капли не прекратившегося за время разговора дождя, настроение вновь поменялось, теперь сцапала неохота шагу ступать под открытое небо. Зейн нащупал в кармане пачку сигарет, пожалуй, это неплохая мысль, да задержаться здесь ещё на чуть-чуть, избавить голову от давящих проблем. Дрожащие мелко пальцы дважды упускали зажигалку. Как глупо и нелепо.       Со второй или четвертой глубокой затяжкой он обернулся к музейным окнам: за стеклом той девушки не было, за место неё серая фигура уборщика вытирала лужи. Чёрт, а ведь они с него натекли, не заметил, не понял, не ощутил, как весь вымок, как долго шастал под дождём. Наверное, видок у него, и правда, неважный, если не сказать безумный, да пугающий. За первой сигаретой последовала вторая в слепой надежде привести мысли в порядок, хоть немного успокоится, вернуться в привычное русло и реальность.

***

      Букет вновь в его руках, дура совершила глупость, совсем забыла поставить гардении в воду, а после пригласила в гости. Ждёт раздражённое фырканье, комментарии, а получает мягкий вопрос: где найти вазу?       — Извини, Боже, прости, мне неловко. Я помню, что ставила букет в воду. — Грета, как маленькая девочка, прячет глаза в носках. Хочется сквозь землю провалиться. Несобранная дура.       — Ну… Это такие мелочи, тебе не за что извиняться, — тянет Зейн, подходя почти вплотную, застывает мраморной статуей в шаге. — Давай, я помогу? Где мне взять вазу?       — Вазу. Вазу… Хм… Вспомнить бы ещё, куда я её убирала. — Скользящий шаг в сторону, она разворачивается к гостю спиной, отвлекается на смешок, поворачивается. — Что?       — Я нашёл. Возможно, ты достала вазу, отвлеклась, а потом побежала по делам, но в голове отложилось, что ты поставила цветы в воду. Да, смотри, она полная. Всё нормально, не переживай.       Лёгким поцелуем мажет девичью щёку, почти мурлыкает на уху, доводит до мурашек, заставляет сжаться с непривычки. А потом сразу вновь ласково, ненавязчиво. И он укутывает объятиями лучше любого домашнего пледа, мягче, но дыхание всё равно перехватывает.       — Спешу? Перегибаю? — Зейн чуть отстраняется, даёт передышку, пока ставит гардении в вазу.       — Нет, мне приятно, но непривычно. Я теряюсь немного. — В ответ жмётся к широкой груди, прикрывает глаза. Волны спокойствия накатывают вновь и вновь. — Можем так просто немного постоять, хоть пару минут?       — Можем подольше.

***

      По утру Грета пробуждается с неохотой и оттого, что кто-то расталкивает за плечо, лениво потягивается, ударяется рукой о подлокотник. Не понимает, где уснула, у неё же в комнате кровать, нет ничего похожего, если только сон не нагнал в гостиной. Вскакивает и видит перед собой дядю, тоже немного взволнованного, немного потерянного. Кажется, это было ошибкой, ослепляющая вспышка накрывает до головокружения, и её ведёт, слабая рука пытается поймать, но сама возвращает равновесие. На нём пижамные серые штаны, которые тяжело натянуть, и почему-то выходная рубашка в красно-бежевую клетку. Пуговицы тоже даются с усилием — пальцы вечно скользят и дрожат, расстраивают. Зилгарист не говорит, но она всё равно чувствует, замечает малейшие изменения настроения по жестам, взгляду, тону, например, сейчас взвинченный, немного, может, напуганный, или суетливый.       Снова он не дождался помощи, поднялся, оделся самостоятельно. Заглядывал ли по пути в спальню или сразу поехал на кухню, мог не захотеть будить? Следовало проснуться раньше. Ох, чёрт! А где же Зейн? Морщится, после пробуждения голова туго соображает, путается мыслями, отчаянно вспоминает вечер с ночью. Точно, они по итогу таки заварили чай и завалились на диван, болтая, прерываясь на редкие сладкие поцелуи. Вроде ничего такого, о чём впоследствии можно жалеть, грызть себя, немного обнадёживает.       — Доброе утро, дядя! — Грета недолго тянется к нему, обнимает за плечи. Обожаемые её обнимашки, когда они на одном уровне.       От кожи пахнет средством для умывания, оно же осталось пеной с лопнувшими пузырьками на светлых с проседью висках, Грета смахивает остатки с влажных, потемневших волос. Нотками мятной зубной пастой, может, куда-то капнуло, не заметил и не вытер, но бегло не видно белых пятен на одежде. Зилгарист чуть поддаётся навстречу, иначе тяжело, обнимает одной рукой в ответ. Момент длится не так долго, как хотелось бы, опять же, потому что трудно, для него слишком неудобное положение. Ещё можно позавтракать вместе без привычной спешки, суеты со сборами на работу.       — Ты почему не позвал, не позвонил мне, как проснулся? Мы же договаривались. Почему мы снова возвращаемся к разговору, что помощи просить не зазорно? Дядя. — Он привычно, надувшись, отворачивается, ведёт себя хуже меленького избалованного ребёнка. А Грета давно перестала злиться, расстраиваться.       — Я думал, ты отдыхаешь у себя, а ты тут… Не ворчи, мне помогли, всё в порядке. Не скачи. Не знал, что у нас гости. — Дяде тоже неловко, поэтому жмётся, усиленно подбирает слова, Грета корит, что забыла предупредить, что не написала сообщение вечером. — Я бы не шумел.       — Не говори глупостей. — Сказанное больно царапает душу, она же клялась сделать всё возможное и невозможное, лишь бы дядя не чувствовал себя обузой. Хочет успокоить, поэтому обнимает ещё раз, но крепче и задерживается на подольше. — Это твой дом. Ты здесь хозяин, хочешь — шумишь. Не запирайся в комнате, тебе не нужно стеснять себя.       — Я понял. — Отворачивается. Значит, врёт и к разговору ещё вернутся. — Он сказал, что ему надо покурить. Не запомнил, как зовут парня. Надеюсь, он не сбежал.       — Я не собирался как бы… — Зейн появляется неожиданно для пары хозяев. Не похоже, что ему некомфортно в доме или компании и хочет уйти. Либо, слишком хорошо скрывает. — Не знаю насколько это правда, но вроде мы поладили, что скажите, Зилгарист?       Дядя поджимает губы, смотрит на Грету ребёнком, ожидая от взрослого ответ на сложный для себя вопрос, ожидая спасения. Она с нежностью прячет ладонь с первыми морщинами, пробиваемую дрожью, в свои, взглядом в глаза старается успокоить, не стоит лишний раз тревожить и без того слабое сердце.       — Всё хорошо? Скажи, как есть. Дядя?       Зилгарист закрывается больше, прячется, отворачивается, выдёргивает руку. На кресле доезжает до кухонного гарнитура, берёт свой любимый стакан из матового персикового стекла, который всегда стоит в зоне досягаемости, но перед этим смотрит на реакцию пары. Грете достаточно пробирающего до самого нутра взгляда побитой собаки, чтобы подорваться и в одну секунду подскочить на помощь. Она замирает в шаге от инвалидного кресла от наставленных копий-слов. Убивает каждый раз балансировать на грани, чтобы не сорваться в пучину, упорно заботиться, при этом не переусердствовать, не докучать, не делать из любимого отца уж совсем немощного. Кажется, нервирует сильнее необдуманными выходками, неосторожными решениями.       — Не надо. Я могу сам воды набрать, — говорит дядя, так ничего и не делая, крутит пустой стакан, гладит, расписывает узорами пальцев. Он, как напуганный мышонок, а Грета не знает, как быть, что предпринять, как утешить.       — Хорошо-хорошо. Мы можем сесть и все вместе поговорить за завтраком? Дядя, сделать твои любимые тосты с малиновым джемом? — Она предпринимает осторожную попытку успокоить, однако терпит поражение.       — Не хочу, я сказал!       Вместе с повышенным тоном, Зилгарист дёргается всем телом и, словно подскакивает на месте, а пальцы невольно разжимаются. На секунду все замирают от грохота и звона разлетевшегося вдребезги стакана по кухне, острые стёклышки не манят блеском переливов. Не медля, Грета кидается к дяде, опускаясь на колени, берёт за руки, осматривает, не поранился ли где-то, не впился ли осколок. Любящее сердце готово выпрыгнуть из груди буквально в следующую секунду, исходится неистово.       — Мой… Мой стакан. Нет-нет-нет, я не хотел, он не должен был разбиться. Мне жаль, мне, та́к, жаль!       — Ты не ушибся? Покажи руки, пожалуйста. — Зилгарист, наоборот, сильнее натягивает их рукава, скрывая дрожащие крупно ладони. Её останавливает Зейн, ненавязчиво коснувшийся плеча.       — Предлагаю, нам всем дружно успокоиться. Грета, ты сильно перегибаешь с опекой, тебя чересчур много. Ты так подавляешь своего дядю, делаешь хуже. Зилгарист самостоятельнее, чем ты думаешь. Он попросит помощи, если потребуется. Правда?       Дядя выглядит уже не таким растерянным, будто бы повеселел даже, однако кивает с долей неуверенности.       — Я сегодня попросил мальчика позвать тебя, но он предложил помочь сам. Он сказал, что ты ещё отдыхаешь. Как видишь, мы оба справились с этими непосильными задачами, — Зейн выдаёт едва различимое хихиканье на замечание дяди.       — Понятно, почему ты в выходной рубашке, — посмеивается Грета. Иголочное-взвинченное состояние постепенно отпускает, вновь накрутила себя.       После её слов Зилгарист становится серьёзным, поднимает подбородок. От переполняющей его важности напоминает всех королей, лордов, взирающих на посетителей музеев с картин. Нравится видеть его таким, на глазах преображался, переставал напоминать загнанного дрожащего мышонка.       — Не мог же я встречать гостя в трусах. Вот ещё! И я хочу позавтракать вместе. Юноша, напомните ваше имя?       — Зейн. Что насчёт покушать в кафе?       Рядовое предложение звучит до неприличия необычно и в новинку. Хозяева поначалу теряются, переглядываются, будто играют в зеркало, не зная, кто за кем повторяет, да и не нужно, синхронность доведена до автоматизма за годы совместной жизни.       — Я хочу малиновый чизкейк. Мы пойдём туда, где он есть, — очнулся от внезапного предложения первым Зилгарист, как маленький стал конючить сладости. Грета сама хотела предложить накормить его любимым десертом, если тот начнёт сильно переживать из-за возможных неудобств и стыда, что предпочтёт остаться дома. Однако он не против прогуляться. — Твоих рук дело? Зейн?       Он указывает на гардении в вазе. Определённо Грете нравится столь внезапные, не до конца понятные перемены в настроении дяди. Удаётся расслабиться, ведь новый знакомый расположил к себе не только её.       — Чёрт, надеюсь, у вас нет аллергии! Честно, я не знал, что Грета живёт не одна и про аллергию подумал только сейчас, после вопроса.       — Нет, аллергии у меня нет. А почему ты выбрал именно эти цветы? Хоть знаешь, как они называются? — Грета предупреждающе кашлянула, однако на азартного дядю останавливающий приём не сработал.       — Ну гардении… Я же прав? Правильно запомнил?       — Да-а, — растягивает не только звуки, но и ехидную улыбку Зилгарист. — Так почему именно они? А не, скажем, розы? Или это считается банальным сейчас? Или не сборный букет? Что? — Ловит неразличимые взгляды двух молодых людей, пускается в объяснения. — Я видел, такие во всех лавках продаются.       — По правде говоря, я их сначала перепутал с розами, думал, какой-то сорт необычный новый. — Загорается стыдливая неловкая улыбка, пальцы гребнем зачёсывают бронзовые пряди. Грета берёт его ладони в свои, желая приободрить, находя смущение взрослого, с виду строгого, серьёзного мужчины милым. — Но когда я сказал: «Дайте мне этот букетик роз», — продавец всё объяснил, провёл мини-лекцию по цветам. Мне показалось, они должны понравится Грете. Нежные, красивые, пахнут вкусно, чем-то сливочным. Эх, если уж скатываться в сопливую романтику, то думаю, гардении тебе очень подходят, как увидел их, понял, что хочу подарить.       Расчувствовшаяся, приятно взволнованная Грета делает полшажочка к Зейну в объятия, утыкается носом в грудь и шепчет: «Спасибо, это мило!» Отрывается, когда край кофты неестественно дёргается.       — Чизкейк… — напоминает о себе дядя завыванием ветра, вновь дёргает Грету, настойчиво привлекая внимание. — Хорошо, с этим мы разобрались. Полагаю, значение гардении ты тоже не знаешь. Жалко-жалко…       — Так! Только не говорите, что он связан со смертью… не связан же? — Зейн недоверчиво бегает взглядом от Зилгариста к Грете, ища подтверждения или хотя бы подсказку.       — М-м-м… Не знаю. Может быть и связан, лучше поищи в интернете, могу напутать. Ах, точно! Или ты можешь спросить у подружки, кому ты эти цветы подарил. Она между прочем диплом по значению цветов в искусстве писала.       — Дядя! — возмущается.       — Не ругайся, я наоборот тебе рекламу делаю. Она же всяко рассказывала, какой умничкой была в студенческие годы, как много знает… И мы идём на завтрак?

***

      До конца смены оставался какой-то несчастный бесконечно тянущийся моцареллой на пицце час, или же время застыло в самый неподходящий издевательский момент. Грета, не сказать, что устала, больше измотана неторопливостью рабочего дня, и не сказать, что лентяйничала, постоянно что-то делала. Потянулась прямо в кресле, размяла немножко закаменевшую спину. Что-то нестрашно хрустнуло, по ощущениям, кажется, будто скромный в размерах пузырёк с ароматным маслом лопнул. Видимо, засиделась перед монитором компьютера, неплохо было бы пройтись за чашкой кофе с молоком. Шикарная идея, то, что надо! И ещё сахара кубика три добавить, под настроение.       Посетителей под закрытие музея почти не видно, лишь любители бродить, рассматривая каждую маленькую деталь экспоната под микроскопом, чтобы на все деньги. Значит, вновь задержится, снова будет их выискивать, словно вошь на теле, гнать к выходу пастухом овец. А можно было бы уйти раньше, возможно, в иной жизни. Обстоятельства немного расстраивают. Обычно она идёт тенью по залам, будто бы её не существует для мира, сливается со стенами, сама же замечает только патеряшек с напуганными большими глазами, или нарушителей правил, коих часто меньше. Так было до этого, пока взгляд не отыскал рослую мужскую фигуру с пытающими волосами. Да тут целое комбо! Мало того, что это оказался тот самый крикун, прошедший пару дней назад весь промокший, запомнила на свою голову, сегодня опрятный, но с белым букетом, вблизи — гардении. Он озирается, явно выискивая кого-то, замечает её, расплывается пугающе безобидной, не настораживающей улыбкой.       — Добрый день. Снова вы нарушаете правила посещения, молодой человек. — Он тушуется, осматривает себя потеряно, махает и трясёт букетом до осыпающихся листьев, лепестков. Грета кривит лицом, жалко красивые нежные гардении за жестокое обращение. — С цветами нельзя.       — Вот как! Но не критично, я всё равно планировал лично передать их вам на хранение… Грета, — говорит незнакомец, цепляется за бейджик с именем, неуклюже-ребячье тянет букет. Не понимает, наверняка хмурится, отходит на полшага назад. — На самом деле, я хотел извиниться перед вами. Недавно я сорвался, нагрубил, хоть вы и не виноваты. Надеюсь, вы примите мои извинения вместе с гортензиями.       — Вы серьёзно ради этого купили гардении и пришли снова, лично ко мне?       — Ну да. Что-то не так?       Всего на минутку, но Грета теряется сама от протяжного «Ну да». Сказанное выглядит очевидной издевательской ложью, возникает острая потребность поворчать, пошипеть, которую успешно игнорирует, не до конца понимает причины. Глупо, однако, с прежней осторожностью принимает букет. Стебли местами мокрые, значит, не так давно куплены. Свежие, будто срезанные минутой ранее, и до безумия сливочные, восхитительные, ароматные. Глупо, однако, она тает наивной девочкой-подростком от первой влюблённости. Глупо до дрожи в коленях ощущать колотящееся неистово сердце.       — И это гардении, не гортензии, — добавляет поучающе она, не сдерживая улыбки.