Долгие поцелуи

Сычен не любит долгие поцелуи. Возвращаясь от Юты поздним ноябрьским вечером, он закрывает шарфом саднящие губы. Все в трещинках, припухшие от укусов, они сохнут на ветру, покрываясь солёными корками, и Сычену кажется, что теперь все будут знать, как он провёл этот вечер, поймут это по одному взгляду на него. Он поплотнее кутается в тоненькое пальто. Его губы дрожат, как руки и колени, и дыхание никак не хочет выровняться. Как глупо, что их притянуло именно друг к другу — Сычена, который ненавидит поцелуи, и Юту, который жить без них не может. Они не подходят друг другу, кажется, ни по одному параметру, и всё равно что-то связало их так, что не освободиться. «Когда мы с тобой встретимся снова? Ты забыл свои сигареты», — пишет ему Юта, как раз когда Сычен останавливается перед домом и ищет пачку по карманам. Сычен проклинает свою забывчивость — ему почему-то кажется, что сигаретный дым помог бы успокоить дыхание. Он трёт заледеневшие пальцы, прежде чем написать: «Не знаю, я буду немного занят в ближайшие дни». «Чем?» — про себя Сычен читает этот вопрос с той нахально-насмешливой интонацией, с которой Юта наверняка задал бы его вслух. «Делами». Они встречаются на следующий вечер, и время до этой встречи уже кажется Сычену вечностью. Они гуляют по парку, где в это время никого нет, и Юта отдаёт ему пачку сигарет. — Скучал по ним, — издевательски говорит Сычен и закуривает. Его первая в жизни затяжка была немного похожа на первый поцелуй — удушающая горечь и ощущение чего-то чужеродного, оказавшегося там, где его не должно было быть. Может быть, и поцелуи, рано или поздно, начнут ему нравиться? Станут его зависимостью. Это звучит красиво. Это пугает и кажется отвратительным — зависеть от кого-то. Юта забирает у него сигарету и целует, в первый раз за этот вечер. У Сычена знакомо кружится голова. Язык Юты скользит глубоко, но пока что нежно и неторопливо (так земля под ногами скользит в ночь). Сычен цепляется за его куртку. Вздыхает слишком громко и резко, когда Юта отстраняется. Облизывает влажные губы и сглатывает слюну Юты вместе со своей собственной, ощущая, как вкус сигарет мешается со вкусом мятной жвачки Юты. — Я соскучился, птенчик, — говорит Юта. — Можно я буду так тебя называть? — Ты же уже называешь, — замечает Сычен, и Юта смеётся проскользнувшим в его голосе ноткам отвращения, а потом — целует его снова. Они остаются в парке, целуясь на скамейке, словно школьники, которым некуда идти. Юта целует его настойчиво, без передышек, неприлично облизывая его губы и кусаясь до боли. Это продолжается долго — реальность окончательно ускользает от Сычена вместе с ощущением времени, остаётся только это болезненное, сжигающее изнутри, головокружительное ощущение губ и языка Юта, так нахально нарушающего границы между их телами. Сычен хватается за его руку и сжимает её до боли. Ему страшно — и в какой-то момент вдруг не хочется, чтобы это заканчивалось. — Мой птенчик. Ты весь дрожишь, — шепчет Юта, гладя его по щеке. Ветер холодит и сушит мокрую кожу вокруг губ. — Всё хорошо? — спрашивает Юта на ухо. Он всегда становится так ласков после поцелуев, что это раздражает и одновременно хочется сдаться: позволить Юте шептать ласковые словечки, гладить по волосам и осыпать лицо поцелуями. Хочется попытаться объяснить, что он чувствует, хотя внутренний голос подсказывает, что о таком не говорят. Его не поймут. От него откажутся. Юта перебирает его волосы, зарывшись в них пальцами. Прижимается щекой к его щеке, словно ждёт, что сейчас Сычен скажет ему что-то на ушко… — Для меня это трудно, — произносит Сычен, поддавшись. — Что именно? — Целоваться. Сычен жалеет о своих словах почти сразу же. Он резко отстраняется от Юты, встаёт со скамейки. Ноги дрожат от слабости, но он не позволяет себе сесть обратно. — Сычен? — Юта ловит его за руку, но Сычен осторожно освобождается. — Мне пора домой, — глухо говорит он, поправляя шарф. — Я хочу спать. Он уходит, и хотя Юта идёт за ним, они больше не разговаривают. Эта странная прогулка в молчании, одновременно вместе и на расстоянии, оставляет в душе глубокий след, вроде отпечатка ботинка в раскисшей ноябрьской земле, который тут же заполняется холодной тёмной водой. Той ночью Сычен не спит. Он курит сигареты, пьёт холодный чай, смотрит в темноту за окном и ждёт утра. Признание не сблизило его с Ютой — только заставило чувствовать себя ещё более уязвимым. Это чувство уязвимости мешается с усталостью и воспоминаниями о поцелуях, и Сычену кажется, что он вот-вот рассыплется на части. Он обводит свои губы кончиками пальцев, и его снова охватывает дрожь. Желудок болит от нервов, и кровь неприятно пульсирует в висках. В голове слишком много шума, кажется Сычену, и это его пугает, но он уже не уверен, что хочет этому сопротивляться. — Я не люблю поцелуи. Они сидят на кровати Юты, забравшись с ногами и обложившись подушками. В комнате золотисто мерцает свеча, лишь едва подкрашивая полумрак. На коленях у Юты — миска с клубникой, которой он кормил Сычена с рук. — Почему? — тихо спрашивает Юта и прислоняется к нему лбом. — Это страшно. Так сильно, что похоже на боль. Это слишком… громко для меня. Юта успокаивающе гладит его по волосам. — И лучше не становится? — произносит он так, что Сычен понимает: он всё знал. — Я… не знаю, — растерянно произносит он. — Может быть, становится. Может быть, нет. Он вдруг думает, как это абсурдно: он не любит поцелуи. Ненавидит все ласковые словечки, которыми его называет Юта. Он не любит спать с кем-либо в одной постели, не видит смысла в глупой переписке, не хочет, чтобы Юта держал его за руку на людях. Мысль о сексе пугает его, а мысль о том, чтобы жить вместе, кажется просто неправдоподобной. Он ненавидит, кажется, всё, из чего состоит любовь, но при этом от мысли, что Юта расстанется с ним, ему становится так плохо, что, кажется, лучше и вовсе не жить. — Забудь то, что я сказал. Я просто устал, — сбивчиво шепчет он и впервые пробует поцеловать Юту сам, надеясь отвлечь его. Он боится потерять Юту, как не боялся ничего и никогда. Конечно, он привыкнет к поцелуям — он готов привыкнуть к чему угодно, лишь бы Юта не ушёл. Юта не позволяет увлечь себя в поцелуй, но и не отталкивает Сычена. Он мягко касается губами уголков его губ. Переходит к щеке, скользит по виску. Это щекотно и приятно, и Сычен невольно улыбается. — А вот так? — спрашивает Юта. — Так лучше? Юта целует его около уха с тихими влажными звуками, от которых мурашки бегут по спине. — Так не страшно? Его дыхание ласкает ухо, и у Сычена захватывает дух. — Нет, — произносит он. — Совсем не страшно. Юта усмехается, нежно и немного торжествующе. Прихватывает зубами мочку уха. Невесомо целует шею и снова возвращается к ушку. — Значит, будем пока так, — решает он, бережно обнимая Сычена. — А птенчиком называть перестанешь? — спрашивает тот, пытаясь за язвительностью спрятать переполняющие его чувства: облегчение, благодарность, нежность, любовь?.. Любовь. — Нет, — хитро улыбается Юта. — Ладно. Птенчик так птенчик, — с показной покорностью соглашается Сычен. — К птенчику я уже привык. Юта прижимает его к себе и трётся кончиком носа о его нос. Не удержавшись, Сычен робко целует его в уголки улыбающихся губ. Он вдруг думает, что, может быть, не так уж и не подходящая пара. В конце концов, что-то общее у них есть: они оба любят друг друга.