Жертва // Offer up

      Вступив на гору Тунлу, он был всего лишь клочьями сознания, дрейфующими среди горных хребтов. Его наполняли лишь вспышки памяти: край рукава, расшитого золотом, отсветы безумного синего пламени, гладкая поверхность белесой маски и упорная, ноющая боль от чувства, что уходило вглубь — дальше, чем он мог постичь.       Он знал, что он призрак. Это он мог понять. И, кружась вокруг грубых болтливых духов, что предпочитали изливать друг другу все горести своих человеческих жизней вместо борьбы за нее, он кое-что усвоил.       Первое, и самое важное — призраки остаются ради одной-единственной вещи — ненависти. Их питал гнев на человечество, на мир, на небеса, на судьбу.       Второе — любой достойный призрак клялся отомстить. Чем амбициознее был план возмездия, тем могущественнее становился призрак. В этом и был смысл горы Тунлу. Максимум, на что мог надеяться призрак, — это обрести достаточно силы, чтобы свершить свою месть и оставить след от своего сапога в мире смертных, что пережевал его и выплюнул.       Итак, безымянный призрак пришел к выводу, что, должно быть, такова и его цель. Наверняка, он умер от руки своей ненависти и всё ещё привязан к этому миру из-за неё.       Гора Тунлу была, прежде всего, местом памяти. Больше, чем убивать, призраки любили предаваться воспоминаниям. Несмотря на бесконечную резню они так же сидели вместе в грязи и вспоминали дни своих страданий, своих унижений и причины своих шрамов. Пока безымянный призрачный огонёк порхал вокруг и слушал, в его пустое сознание всплывало всё больше обрывков памяти.       Он вспомнил тело, что никогда не было надежным союзником. Худые ноги, болезненно-бледная кожа в синяках, руки, что дрожали, сжимая эфес меча. И уродливый багровый глаз, от которого ему перепадали одни лишь неприятности.       Он вспомнил боль. В тот миг, когда он вспомнил ощущение треснувших рёбер, разорванной кожи и пронзённых органов, это поглотило его целиком. Весь мир сузился до одного всепоглощающего чувства. Его смерть была долгой и мучительной, это он теперь хотя бы знал. Полдюжины зияющих ран и беспомощное блуждание по тёмному полю боя. Воспоминание зажгло нечто в призрачном огоньке, и из теней, где он таился, он вспыхнул ярче.       Но всё же чувствовалось, будто чего-то не хватает. Как он ни старался, обида, которую он извлекал на любые из тем, что упоминали другие призраки — небеса, мир, род человеческий, — ощущалась пустой. Вполне реальной на поверхности, но рассеивающейся при ближайшем рассмотрении, словно у неё не было опоры. Так что вопрос оставался. Он был призраком, а значит, должен ненавидеть — и он ненавидел. Но почему?       Безымянный призрак помнил нечто красное. Не только красный цвет свежей крови или проклятого глаза, но и красные накрашенные губы, изогнутые в благостной улыбке, красная нежная круглая жемчужина, свисающая с уха.       Он знал, что в его прошлом был кто-то. Этот кто-то всегда был рядом, его лицо было отвёрнуто, оставаясь вне досягаемости. Когда призрачный огонёк пытался протянуться к нему, его охватывало сокрушающее чувство утраты. Мучительное горе, и страх, и боль — хуже, чем воспоминания о детстве или о смерти.       Он помнил нечто белое. Белые одеяния и ослепительный белый свет — небесный свет, свет от прямого взгляда на солнце, свет, словно мириады звёзд снизошли, чтобы одарить мир смертных, — и маленькие белые цветы, что вяли в тот же день, когда их сорвали.       Но затем белые одеяния превратились в месиво из красного, а свет померк и угас. Это тоже вызывало ту же всепоглощающую боль. Но призрачный огонёк горел ярче. Он подумал: «Я нашёл это. Причину для ненависти».       Имя пришло к нему внезапно, без предупреждения. Не его собственное, нет, всё, что он помнил о себе, было красным, но другое было куда важнее.       Се Лянь. Милосердие. Благодарность.       А с ним пришло и лицо. Безымянный призрак вновь осознал значение того незнакомого слова — прекрасный. На горе Тунлу не было ничего прекрасного. За исключением воспоминания, впервые представленного во всей красе.       Рождение физической формы из призрачного огонька было подобно рождению звезды — взрывом света, тьмы и беззвучного гула. Он послал толчки сквозь землю и небо, и все оставшиеся призраки на горе Тунлу подняли головы, ощущая сдвиг в энергиях проклятой земли.       Имя было лишь началом. Он вспомнил всё — свои смерти, своё перерождение, но самое главное — своего спасителя. Его славу, его трагедию, его падение, его ненависть, его доброту. Всё это горело в его нутре, словно было его собственное. Как он мог забыть?       Он остался не из-за ненависти. В детстве — да. Он яростно проклинал мир и небеса в юном возрасте, но затем — сквозь искажённую красную призму зрения лишь один человек пронзил его насквозь. Человек в белых незапятнанных одеждах.       С тех пор была лишь любовь. Если ненависть — то, что создает призрака, значит, он должен был умереть ещё ребёнком. Теперь же он был жив. Теперь он мог смотреть на свои руки — всё ещё дрожащие, всё ещё слабые, но они были на месте — и поднимать их к своим глазам — один всё ещё красный, другой всё ещё чёрный, но видели они ясно.       Его окружали призраки, что знали преданность лишь самим себе и своему гневу. Это было не место для благочестивого поклонения или нежной любви. Но, с другой стороны, он никогда не знал, каково это быть нежным или тёплым, и не поклоняясь с почтительной дистанции.       Если это было место для того, чтобы кромсать чужое нутро, что ж, пусть будет так. Вопреки всякой логике, он был призраком с божественной, бессмертной любовью. И он будет поклоняться в соответствии с обычаями горы Тунлу.       Восемь лет безымянный призрак носился по руинам горы. Он убивал призраков их же оружием, обыгрывал демонов в их же игры, принося каждую из их жизней в жертву божеству, которое, как он знал, не желало бы стольких кровавых рек, пролитых во имя него. Но у него не было ничего иного, что можно было бы отдать, и призрак не мог отрицать удовлетворения, поднимавшегося в его груди от каждого хриплого предсмертного вопля, что издавал противник, и от крови, что застывала на его коже столь толстым слоем, что стала подобна доспехам. Он никогда не знал ни силы, ни могущества, но теперь призраки шептались о нём в тенях и бежали прочь с его пути.       Когда он оказывался в одиночестве, без сиюминутных угроз поблизости, он направлялся в древние храмы, что обнаружил в самой глубине сердца Тунлу. Он смахивал пыль с потрескавшихся фресок своими окровавленными руками, вновь окрашивая их давно поблёкшие расписные истории. Он изучал незнакомые письмена на дверных проёмах или стенах и со временем постиг их смысл.       В этой проклятой долине сохранилась культура забытого царства. Безымянный призрак никогда не был тем, кого поражало искусство или язык, но после столь долгого отсутствия чего-либо подобного он не мог не проникнуться ими. Будь это в его силах, он бы преподнёс своему божеству всю эту пещеру, полную произведений искусства и наследия истории. Это, несомненно, подошло бы куда больше, нежели кощунственная резня, коей он предавался почти что ежедневно.       Но у этих древних руин были свои собственные призраки. Поначалу он принял их за странные статуи для поклонения, атрибуты давно утраченной религии. Глиняные фигуры сидели кучками или лежали распластанные на земле, словно во сне. Но чем больше таких изваяний он обнаруживал, тем тревожнее они ему казались. Они выглядели слишком человечно. Некоторые замерли в муках, согнувшись на земле в причудливых позах. Другие цеплялись друг за друга, словно влюблённые, не в силах стерпеть разлуки.       Сгорая от любопытства, он как-то раз пнул одну ногой, но та мгновенно рассыпалась в пыль. Полая оболочка. Всё ещё не в силах унять беспокойство в животе, он присел на корточки, чтобы обыскать останки, пока его пальцы не наткнулись на маленький обломанный камешек. Поднеся его к лицу, чтобы рассмотреть, он быстро понял, что это.       Зуб.       Последующие поиски в других оболочках обнажили хрупкие кости, что были отчётливо человеческими. И призрак всё понял.       Это открытие не испугало его. Он получил ответы на свои вопросы о том, что случилось с этой цивилизацией. О том, почему гора Тунлу была столь священна для призраков, входящих в неё, и почему смертельная игра, в которой они с таким рвением участвовали, была устроена именно так.       Но возникло и другое беспокойство, что зашевелилось в глубине его сознания. Он не знал, как долго эти оболочки пребывали в своём застывшем состоянии, и рассеялись ли их души.       Он боялся, малодушный трус, каковым он и был. Как долго ещё он сможет цепляться за свою преданность в таком месте, пока и сам не станет полой оболочкой, разыгрывающей подобие жизни? Вспоминающей то, чего больше нет?

***

      Было почти досадно то, как легко люди доверяли ему. Стоило лишь защитить их от пары демонов средней руки, и вот они уже прилипли, и от них было не отвязаться. Впрочем, мог ли он их винить? Он был таким же. Быть может, такова природа людей.       Он не стремился узнать их поближе. Он едва с ними разговаривал. Они и так шептались между собой, ища утешения, ответов, поддержки. Ясно было, что до того, как оказаться в заточении на горе Тунлу, они не были знакомы, но, похоже, создали некое подобие братства уже одним лишь фактом того, что оказались в одинаково незавидном положении. Это сбивало его с толку, но он ни за что не осмелился бы спросить об этом. Его единственной задачей было безопасно вывести их отсюда, чтобы он мог продолжить своё единственное предназначение — проливать кровь.       Тем временем молва разнеслась о призраке, что вёл группу людей через гору Тунлу. И большинству эта идея пришлась вовсе не по душе. Больше, чем любить разрывать друг друга на куски, призраки жаждали проделать то же самое с существами из мира смертных.       Разумеется, безымянный призрак сражался вдвое лучше любого из этих отбросов, и его воля была сильнее, чем у всех них, вместе взятых. Но казалось, будто всё оставшееся население горы Тунлу обрушилось на него. Они начали с одиночных атак, и это оказалось лишь пустой тратой времени. Однако вскоре их стало так много, что они буквально валили друг друга, лишь бы добраться до людей и призрака, у которого хватило наглости и глупости их защищать.       Отбиваясь от бесконечных орд одичавших мертвецов и ухмыляющихся демонов, он потерял счёт времени. За каждый полученный удар он наносил три других. Он обзаводился оружием и отбрасывал его, как только оно оказывалось не полезнее следующего. Он не запоминал ни единого лица, что срубал, так что казалось, будто он сражается с одним сплошным врагом, что никак не умрёт, сколько бы смертельных ударов он ни наносил.       На самом краю горы Тунлу — изрезанной пустоши гор и скал, где он не бывал со своего второго пришествия в виде призрачного огонька, — он дрогнул. Из раны на плече обильно текла кровь. Она стекала к рукам, сжимавшим саблю, делая их скользкими, а затем липкими, когда кровь засыхала. Позади него пятеро оставшихся в живых жались в углу, дрожа от страха и голода, длящегося уже несколько дней.       Всё произошло так быстро. Сабля выскользнула из его хватки, когда он замахнулся на двухголового демона. Он отсек одну голову, но сабля улетела в толпу призраков. Мертвецы тут же рванули вперёд, пользуясь прорехой в защите противника. Ему удалось нанести несколько ударов их же оружием, но он понимал, что загнан в угол.       Он не помнил, сколько ран получил, они сыпались со всех сторон, все разом. Он вновь умирал, вновь из-за своей слабости. Такое же ничтожество, как и прежде. Ничто не поменялось.       Он рухнул от последнего удара изогнутым ножом по лицу, прямо над проклятым глазом. Кровь заполнила нос, глазницу и рот, стоило щеке ударилась о землю. И после этого толпа набросилась на него.       Сквозь багровый туман, застилавший зрение, он всё ещё различал людей, которых насмехающиеся призраки отрывали друг от друга. Они собирались не спеша поиздеваться и помучить свою добычу, прежде чем убить.       Каким же глупцом он был, думая, что может кого-то защитить. Как жалко, что он не смог должным образом послужить своему божеству даже в столь малом.       Он не мог теперь упокоиться с миром. Он поклялся никогда этого не делать. Он выжил бы, присоединившись к резне. Если бы только он добрался до одного из тех людей и принёс в жертву настоящую жизнь ради своей собственной, поддельной. Так поступали призраки, не так ли?       Но он никогда не был правильным призраком.       Его глаз запылал глубоко в глазнице, простреливая через все тело вспышкой невыносимой боли. Он был уверен, что шрам от этого останется с ним навечно.       Руки чувствовались чужими, двигались словно чужие, не подчиняющиеся его воле. Наверное, именно поэтому было не так больно, когда они впились в его веко. Было очевидно, что они сами не знали, что ищут; они отчаянно рвали нервы и ткани, даже когда руки отяжелели от крови и прилипших клочьев плоти.       Откуда-то издалека пришла запоздалая мысль, что больше не слышно ни лязга оружия, ни хохота призраков, ни криков ужаса людей. Не потому, что они ушли, и не потому, что он не мог их воспринимать, а просто потому, что они все смолкли. Они вновь окружили его, и на этот раз они были заинтригованы.       Он закричал, когда наконец вырвал его. Не от боли, нет, он уже давно забыл о ней. Но в его голосе звучала всепоглощающая волна триумфа, когда он держал его в своей дрожащей руке, залитый собственной кровью, что струилась из его пустой глазницы. Его глаз смотрел на него — такой маленький, и круглый, и красный, и больше не часть его, больше не внутри него! Больше не пятнает своим проклятьем, не разрушает изнутри!       Он не думал о том, какое оружие выковать. Его разум заполняли лишь полубезумные крики ликования, что не могли быть подавлены ни толпой призраков, что окружила его, ни огнём, пылавшим в его голове. Он пытался удержать взгляд на глазе, трепетавшем на его ладони, но поток крови лишь усиливался, и вскоре он уже не видел вообще ничего. Его руки становились теплее, тяжесть в них нарастала — до тех пор, пока вдруг они не сомкнулись вокруг шершавой рукояти меча.       Все его чувства затмила наивысшая ясность, от которой оставшийся глаз широко распахнулся. В то же время оружие в его руках издало низкий гул, внезапно пробудившись, словно младенец, впервые увидевший свет.       Он не разглядел как следует оружие, что создал. Он едва осознал, как поднялся на ноги и взмахнул им в сторону ближайшего призрака. Всё — от существ, что он убивал, до окружающей обстановки, до ран, что были нанесены ему (если они вообще были), — превратилось в размытое пятно. Всё это время в его меридианах нарастало лёгкое давление, словно поток энергии перенаправлялся и усиливался вдесятеро.       Так вот каково это — чувствовать мощь? Это — то ощущение, что он преследовал всю свою жизнь?       Он родился голодным, прежде чем узнал, что такое голод. Стоя среди останков того, что, должно быть, было каждым оставшимся призраком на горе Тунлу — его и без того изорванная и запачканная одежда едва ли узнавалась под грязью, лицо, покрытое коркой его собственной крови и крови других призраков, — он впервые почувствовал себя сытым.       Когда его зрение наконец прояснилось настолько, чтобы различать тени и движение, он повернулся туда, где, как он помнил, в последний раз были люди. Но там лежало лишь тело одной женщины, свернувшееся в тени, словно она умерла от страха. Остальные, вероятно, сбежали уже давно. Проследить за ними, чтобы убедиться, что они выбрались благополучно, не составило бы труда, — но он подозревал, что в горе Тунлу не осталось существ, способных причинить им вред.       Он поднёс оружие к лицу, чтобы рассмотреть его. Увидев своё отражение в изогнутом серебряном клинке, он в ужасе отшатнулся. На него смотрело обезумевшее, чудовищное создание. Половина его лица — месиво из крови и изуродованной плоти с проглядывающей сквозь неё белесой костью; с другой стороны — взгляд молодого юноши, полный недоумения.       Он медленно перевёл внимание на рукоять. Он знал, что найдёт там, и знал, что не хочет этого видеть.       Вставленный в рукоять и сияющий, словно драгоценный камень, на него смотрел его собственный глаз. Рубиново-красный, бешено вращающийся в своей новой оправе, он казался ещё более нечеловеческим. В горле безымянного призрака поднялись знакомые эмоции — ярость, отвращение, но самым унизительным был страх.       Неужели ему никогда не избавиться от этого проклятья?       Как ни странно, то чувство мощи всё ещё пульсировало в его жилах. Если он сосредотачивался на нём, оно, казалось, усиливалось. Его охватило навязчивое желание поднять взгляд к небу. За все годы, проведённые на горе Тунлу, он не припоминал, чтобы его когда-либо охватывало подобное. В Царстве Призраков никогда не всходило солнце, но и звезды не удостаивали мертвецов своим сиянием. Теперь же, подняв глаза, он увидел их. Мерцающие огоньки во всепоглощающей тьме. Ему никогда не было особого дела до звёзд, они не пленяли его так, как поэтов или художников. На самом деле, он всегда презирал их так же, как презирал судьбу.       Чем дольше он стоял, устремив лицо к небу, тем страннее оно ему казалось. Звёзды были слишком яркими, тьма — слишком бездонной. Кровь — или то была духовная энергия? — гудела в его голове. Когда он моргал, тьма, казалось, сдвигалась, словно существо, пробуждающееся, чтобы потянуться после долгого сна.       Внутри у него было так громко. Он едва мог разобрать собственные мысли. А небо было таким ослепляющим. Звёзды начали сливаться в один сплошной поток света: тёплый и всеобъемлющий.       И затем, внезапно, он открыл глаза. Всё это время они были крепко зажмурены.       Первое, что он заметил, — это свет. За восемь долгих лет бесконечной ночи он забыл, каков свет на ощупь — на его коже, на его глазах. Но даже прежде он не припоминал подобного сияния, кроме одного раза: когда принц спустился с небес, чтобы спасти своё царство.       Осознание обрушилось на него, как только его глаз привык. Приторно-сладкий аромат лотосов в воздухе. Прохладная золотая плитка под его руками, на которую стекала его кровь, лишь впитываясь в поверхность, словно её и не было вовсе. Тихий ропот голосов вокруг, становившийся всё громче и громче, пока не превратился в грохот в его ушах.       Нет… Черт, только не это…

***

      В самых тёмных глубинах мира смертных и в зыбучих трясинах, что стыкуются с Царством Призраков, говорят, что мёртвый воин павшего царства вознёсся к небесам. Никто не может сказать наверняка, за что именно он удостоился вознесения, ибо что мог безымянный призрак совершить, чтобы привлечь недостижимый взор небожителей?       Сначала это было лишь слухом среди призраков, о таких вещах болтают скучающие низшие сущности, потому что их забавляет нелепость происходящего. Говорят, воин обезумел и вырвал себе глаз, доведённый до края необузданным злом своего красного демонического ока. Впрочем, кто разберёт, призрак ли вырвал свой глаз или глаз сам вышел из призрака? Загадка, что занимательна именно отсутствием ответа.       Боги же вовсе не говорят о существе в чёрном, залитом багрянцем, что вознёсся сквозь облака и звёзды, дабы ступить на золотые мостовые небесной столицы. Дурная примета — пересказывать историю безумного призрака, явившегося в оглушительной какофонии света и воплей, потрясшего золотые колонны и дворцы почти так же сильно, как восхождение одного определённого бога-воителя много лет назад.       Что значила история о призраке для небес? Чудовище, с которого капала кровь на золочёные ступени, что рычало на богов, словно дикий пёс на незнакомца на улице, размахивая серебряным ятаганом с демоническим оком, вправленным в рукоять. И, величайший его грех: он прыгнул обратно вниз, дабы вновь осквернить себя пылью и ненавистью низших миров.       Слух доходит до живых. Это причудливая история, что уличные актёры, рекламирующие свой дар общаться с богами, продают за монету прохожим. Хотя вряд ли кто-то счёл эту идею стоящей покупки. Что могло найтись в мире смертных, что призрак предпочёл бы всем чудесам небес?              Но многие мифы рождались из куда более скромных начал и простых вопросов. И, несмотря на свою невероятность, история продолжает тихо идти, подобно шёпоту божественного дыхания на ветру. С такой скоростью ей суждено стать величайшей из существующих.

***

      В Медной печи не было никакого неба. Безымянный призрак поднимает взгляд и видит лишь глубокий, удушающий мрак. Он не против. Он уже привык. И он предпочёл бы его ослепляющему свету небес в любой день.       Здесь почти нечем заняться, кроме как бродить по туннелям и пещерам, что вьются вглубь горы. Первые несколько месяцев он пытается составлять их карту — просто чтобы занять себя, создать для себя цель, чувствовать менее заблудившимся в центре огромного лабиринта, из которого ему никогда не выбраться. Но туннели, кажется, сопротивляются любым попыткам быть познанными или систематизированными, так что он быстро оставляет эту затею.       Не то чтобы ему нужно было часто добираться до определённых мест. Всё, что существует внутри Медной печи, — это туннели, бурлящие озёра магмы под ними и огромная пещера в самом центре. Единственный звук, что эхом разносится здесь, — отдалённый рокот лавы, ее постоянный прилив и отлив, что он порой пропускает через себя, когда тишина в его собственном разуме становится невыносимой.       Он сидит под зияющей бездной и закрывает глаз. Запрокинув голову, он погружается в уединённые воспоминания о своём божестве, и неважно, что молитва, обращённая к небесам, вероятно, ни разу не звучала в этом месте. Бог войны в короне из цветов в сознании призрака никогда и не ассоциировался с небом. Если бы облака, на коих покоятся сами небеса, обрушились, и если бы мир перестал нуждаться в богах, он бы всё равно поклонялся без тени сомнения.       Но его пугает, пусть и отчасти, что с течением времени становится всё труднее вызывать в воображении лицо своего бога. Он всё ещё идеально помнит тепло его сомкнутых рук, всё ещё помнит красоту его гнева и невозмутимости перед лицом его собственных страданий. Но образ — изгиб улыбки, звёзды, пылающие в глазах, — в его мысленном взоре становится блёклым и тусклым, становится призраком.       В неизменной жаре в центре спящего вулкана он вспоминает, как дрожал над сырым каменным алтарём. Маленький, обветшалый храм был больше домом, чем любое место, где он жил прежде. Статуя, которая улыбалась, несмотря на ливень, что хлестал по её лицу, или оскорбления, что плевали на неё простые бунтовщики, сияла ярче, чем ненависть, отравлявшая всю его жизнь. Она преобразила его энергию в преданность, что была почти кощунственной своей интенсивностью.       Во тьме горы, которая поглотила почти каждого призрака, вошедшего в неё, безымянный призрак открывает свой глаз.       Разумеется, вот что ему нужно. За пределами Медной печи он строил свою преданность на жертвоприношениях. Он проливал кровь как подношение, ибо у него не было изысканного вина. Он изгонял духов, ибо не мог предложить ни плодов, ни цветов. И у него не было ни времени, ни средств, чтобы воздвигать роскошные храмы или алтари.       Но теперь он лежит, окружённый драгоценными камнями и минералами, и бескрайним пространством, и всё это укрыто от осуждающего взора небес. Самое время начать поклоняться так, как положено.

***

      Два года он не прекращает своё преданное служение. Его руки не знают покоя: сперва они неумело лепят и рисуют, но вскоре твердеют и обретают уверенность с каждым новым творением. Они вырезают ту самую улыбку снова и снова, пока она вновь не запечатлевается в его сознании; они запечатлевают момент его спасения на шероховатых стенах, совершая осознанный акт освящения этого пустого места.       Рисуя уродливое создание, что поклоняется Его Высочеству внизу каждой фрески, он не может не думать о своём лице. В последний раз, мельком увидев своё отражение, он был обезумевшим, залитым кровью чудовищем. Он не знает, как выглядит теперь, с пустой глазницей и веками, что зажили как-то неправильно, не говоря уже о диких тёмных волосах и запачканной чёрной солдатской форме, что осталась с ним и в жизни, и в смерти.       Вырезая каждый лепесток цветов, что дали имя его богу, он пытается вспомнить своё собственное имя. Он никогда не принимал его — в конце концов, это было даже не настоящее имя, лишь материнское прозвище для ребёнка, которого даже она не надеялась вырастить.       Из твёрдой породы он высекает хрупкие, тонкие как бумага лепестки в центре мягких, раскрытых ладоней. И откуда-то из глубин его сознания начинает формироваться нечто. Нечто, за что можно ухватиться. Нечто, что можно назвать своим — назвать себя.       С каждым законченным творением Медная печь, кажется, становится теплее. Окружённый физическими воплощениями своей веры, призрак вальсирует по туннелям и пещерам, словно они — самые роскошные покои, какие только знал мир. Его питает его творение, руки, что могут ваять, а не разрушать, взгляд преданного поданного, что добывает красоту из памяти и превращает её в вечное серебро.       И где-то меж жаром магмы, что бурлит внизу, и раскинувшимися фресками на стенах обширной пещеры, призрак обретает себя, рождённый из чистейшей ненависти и высеченный из глубочайшей любви.

***

      Второй в истории Непревзойдённый демон выходит из Медной печи подобно тому, как бог восходит на небеса. Это потрясает землю и небо до самого основания, низвергает пепел на Царство Призраков и заставляет всякое существо, жаждущее поведать историю, спешить разнести весть, словно от этого зависит вся его жизнь.       Естественно, молва летит быстро.       Этот новый король призраков облачён во всё чёрное — нет, в красное. У него один глаз — если только не три, — и смертоносный ятаган, что может убивать силой мысли, — нет, он куда могущественнее, чтобы вообще нуждаться в оружии. Он безумец — вообще-то, он вполне в своем уме, — демон безмерной алчности и ненависти — ну, а кто из нас не таков? Он строит крепость для армии призраков — нет, это убежище для отверженных — прямо у границ мира смертных. Он павший солдат — он одержимый любовник — он жаждущий мести, кровожадный уродец!       В чём сходятся призраки, люди и боги, так это в том, что он презирает небеса с таким пылом, словно они лично его оскорбили. Он уничтожил тридцать три бога за семь дней одним щелчком пальцев и единственной зажжённой спичкой. О, как же люди поклоняются ему — в страхе, благоговении и зависти. И если кто-нибудь спросит, а спрашивают почти всегда, препирающиеся сказители будут страстно клясться, что его имя — без сомнения — Хуа Чэн!       Так рождается настоящий миф.