Снежный день

Такемичи проснулся в холодном поту. Руки дрожали, а ком в горле не давал сделать и глотка воздуха. Кажется, это был очередной кошмар. Хотелось плакать, но почему? Что было во сне, Такемичи даже не помнил... Не хотелось даже просто встать. Одна мысль о том, что придется прожить этот день, была как удар под дых. Такемичи давно перестал видеть смысл в жизни. А каков он? Зачем он существует, зачем мы все существуем? Зачем существуешь ты? В чем смысл? У Такемичи всегда было много вопросов, но никогда - ответов. Воспоминания —Смысл жизни… а каков он? Для чего я существую? Мама, а для чего существуешь ты? А вдруг мы живём и ищем в чём-то смысл, а на самом деле мы просто чья-то выдумка, которая не имеет смысла? —Милый, хватит, пойдём домой... Что же с этим ребёнком не так?... Конец воспоминаний Кажется, это началось ещё в детстве. Взрослые и другие дети всегда считали Такемичи странным. От ухода в себя и глубины своего подсознания Такемичи спас Кот. Это был его единственный друг. Такемичи всегда им дорожил, хоть и не особо показывал это. Кот даже не удостоился нормального имени. Такемичи было так лень его придумывать, что он просто называл его Котом, и так и осталось. Кот лёг ему под шею и начал мяукать, выпрашивая ласку. Такемичи не отказал ему и погладил пушистого друга. Рука скользнула по мягкому комку шерсти. Кажется, Такемичи нашёл свой сегодняшний смысл жизни. *** — Как ты можешь быть таким... таким... Кот,кажется, что-то понял и внимательно посмотрел на Такемичи, будто изучая его, а потом склонил голову набок, словно задавая вопрос. — Ха-а, иди кушать, я тебе уже наложил, — произнёс Такемичи, сидя на диване с кружкой кофе и тёплым пледом. Было холодно. Нет, холодно было не в квартире - холодно было только телу Такемичи. Тревожность не давала снова уснуть, хотя в сладкие грёзы уйти хотелось очень сильно. Грохот Грохот отступил, растворившись в нарастающем звоне в ушах. Такемичи инстинктивно вздрогнул, но его взгляд, скользнув к окну, замер и утонул в происходящем за стеклом. Он заметил то, что отвлекло его от всего. За большим панорамным окном разворачивался пейзаж, остановивший время. Густой снегопад, словно живая пелена, кружился в лучах малинового рассвета, заливавшего мир бархатным, призрачным светом. Вся суета мыслей смолкла. В этот миг не существовало ни Такемичи, ни его вопросов - была только всепоглощающая, тихая красота, которая наконец согрела лёд внутри. По крайней мере, так показалось Такемичи. Он стоял, прижав ладонь к холодному стеклу, следя, как узоры инея таят под его теплом. И именно в этот момент, в самом центре этой застывшей картины, он увидел его. Кота. Он сидел в сугробе прямо посреди двора, спиной к нему, безупречно белый, почти сливающийся с снегом. Но его поза была неестественной, слишком прямой и неподвижной. Он не копался в снегу, не облизывал лапу, не поворачивался на его зов - а Такемичи, сам того не осознавая, прошептал его имя, вернее, его сущность: «Кот…» Это было невозможно. Он же только что накормил его. Он слышал, как тот хрустел гранулами корма на кухне. Он был дома. Он должен был быть дома. Логика, хрупкий мостик над пропастью его тревоги, рухнула с оглушительным треском. Мысль не успела оформиться в слова, не успела пройти через фильтры страха и здравого смысла. Что-то щелкнуло внутри, глубоко в подсознании, где живут инстинкты и первобытный ужас. Это был импульс, чистый и необузданный, короткое замыкание между увиденным и тем, что он чувствовал - этим всепоглощающим страхом его потерять. Потерять единственное теплое, живое, бессловесное существо, которое соглашалось делить с ним его пустоту. Его тело пришло в движение раньше, чем ум. Оно было чужим, автоматом, марионеткой в руках слепого, отчаянного порыва. Он не принимал решения выбежать. Он уже бежал. Дверь распахнулась с глухим стуком, впустив в квартиру вихрь ледяного воздуха. Он ударил по коже, словно удар хлыста, но тело не замерло, не отшатнулось. Оно продолжило движение, выплеснувшись на улицу. Первый шаг босыми ногами в снег был подобен погружению в жидкий огонь. Холод был настолько острым, что на секунду перешел в боль, а затем - в странное, отстраненное жжение. Второй шаг. Третий. Снег, рыхлый и глубокий, обжигал ему ступни, цеплялся за тонкую ткань пижамных штанов, мгновенно промокших и ставших ледяной кожей. Ветер, игравший с снежинками за стеклом, оказался здесь безжалостной, режущей силой. Он забирался под футболку, выдувая из нее последние крохи тепла, свистел в ушах, смешиваясь с собственным прерывистым дыханием. Но Такемичи этого почти не чувствовал. Он был сторонним наблюдателем, запертым в кабине собственного тела, которое мчалось вперед с нечеловеческой решимостью. Он видел, как его босые ноги вязнут в белой хмари, как вздымаются брызги искрящейся пыли. Он слышал хруст снега, свой собственный хриплый, сдавленный вой - не крик, а именно животный, немой звук, вырывающийся из перехваченного горла. Но управлял всем этим кто-то другой. Древний, слепой механизм, для которого не существовало ни холода, ни боли, ни логики - только цель. Тот белый силуэт впереди. «Кот!» - наконец вырвался у него крик, но ветер тут же подхватил его, разорвал и унес в сторону малинового неба. Кот не двигался. Он сидел, безмолвный и спокойный, будто ждал его. И это было самым страшным. Он бежал, разрывая легкие, а тот просто ждал, не оборачиваясь, безучастный к его агонии. Расстояние между ними сокращалось с мучительной медленностью. Каждый шаг давался все тяжелее. Ноги, онемевшие от холода, стали тяжелыми, как чугунные болванки. Дыхание превратилось в серию коротких, болезненных спазмов. В глазах начало темнеть, по краям зрения поплыли черные пятна. Он терял связь с реальностью, его сознание сужалось до тоннеля, в конце которого сидел этот белый, загадочный идиот, его единственный друг, его предатель, его спасение. И вот он почти достиг его. Рука, синеющая от холода, потянулась вперед, дрожа, пытаясь коснуться, подтвердить, ухватиться за что-то реальное. Он был в паре шагов. Он видела каждую пушинку на его спине, освещенную алым светом зари. И тогда кот повернулся. Не всем телом, а лишь головой. И его глаза были не знакомыми ему янтарными дисками, а двумя бездонными, пустыми черными дырами, в которых не отражалось ни небо, ни он сам. В следующий миг он рассыпался. Это не было похоже ни на что, что он мог представить. Он не исчез, не испарился. Он просто разлетелся на миллионы частиц, как кусок сухого снега, брошенный в ветер. Одна секунда - он был там, плотный, осязаемый. Следующая - на его месте осталось лишь легкое, кружащееся облачко ледяной пыли, которое тут же было подхвачено и развеяно порывом ветра. Бесформенное, безжизненное ничто. Такемичи застыл, рука все еще была вытянута в пустоту. Его мозг, уже отравленный холодом и шоком, отказался обрабатывать эту информацию. Это не могло быть правдой. Это был сон. Кошмар. Самый ужасный из всех, потому что он начался так обманчиво красиво. Он зажмурился, пытаясь силой воли перезагрузить реальность, вернуться к теплому пледу и кружке кофе. «Проснись, - приказал он себе. - Проснись сейчас же!» Но когда он открыл глаза, перед ним по-прежнему была лишь пустота, усеянная следами его босых ног, ведущих обратно к дому, который казался теперь таким далеким. И тогда, сквозь нарастающий вой ветра и звон в собственных ушах, он услышал Голос. Он был тихим, но настолько ясным, что казалось, он звучал не снаружи, а из самой глубины его черепа. Он был низким, спокойным, лишенным всякой эмоции, и от этого - вселяющим не страх, а странное, леденящее душу принятие. «Зачем ты бежишь, Такемичи?» - спросил Голос. Он не ответил. Он не мог. Он просто стоял, дрожа, превращаясь в ледяную статую. «Ты ищешь его? Но он был лишь формой. Временным сосудом для тепла, которое ты так отчаянно ищешь. Ты ищешь смысл?» Это слово, «смысл», прозвучало как удар хлыста. Все его старые, измученные вопросы поднялись внутри, будто стая испуганных птиц. «Смысл - не ответ, Такемичи. Смысл - это вопрос, который ты перестаешь задавать. Ты спрашиваешь, зачем существует мир? А разве его красота, этот снег и этот рассвет, недостаточна как существование? Ты спрашиваешь, зачем существуешь ты? А разве твое желание бежать за тем, что ты любишь, даже в пустоту, даже навстречу гибели, - не есть самое яркое подтверждение твоего существования? Ты - это не твои мысли, не твои вопросы. Ты - это этот порыв. Этот жест. Даже если он ведет в никуда». Голос не осуждал, не утешал. Он констатировал. Он был похож на тихий, безличный голос Вселенной, читающей ему инструкцию к его собственной душе. «Ты думаешь, это сон? Возможно. А что есть жизнь, как не долгий, яркий сон между двумя вечностями тишины? Ты боишься исчезнуть? Но разве ты не видишь, что все временно? Снежинка тает на твоей руке. Рассвет сменяется днем. Кот превращается в снежную пыль. Твое тело… твое тело тоже не вечно». С этими словами последние силы покинули его. Ноги, окончательно онемевшие, подкосились. Он больше не чувствовал холода. Он чувствовал лишь всепоглощающую, бархатную усталость. Сознание, уже оторванное от тела, теперь отрывалось и от этой ледяной реальности. Он не почувствовал удара, когда упал. Это было похоже на медленное погружение в пушистую, глубокую перину. Снег обнял его, принял в свое холодное лоно. Темнота на краях зрения сомкнулась, поглотив малиновое небо, следы на снегу, далекий свет его окна. И тогда ему приснился сон. Не кошмар, а самый прекрасный, самый желанный и самый жестокий сон из всех возможных. В этом сне не было вопросов. В этом сне были ответы. Он видел себя - улыбающимся, по-настоящему. Он пил кофе с друзьями и смеялся над чьей-то шуткой, и смех был легким, как пух. Он спешил на работу, которая ему нравилась, и чувствовал азарт от предстоящего дня. Он встречал человека. Не того, кто спасет, а того, с кем можно было молчать, и в тишине чувствовать понимание. Он гулял с ним по парку, держась за руку, и его ладонь была теплой. Имя этого человека было Манджиро. Он снова завел кота, настоящего, глупого, который гонялся за солнечными зайчиками, и назвал его каким-то смешным, нелепым именем. В этом сне он просто жил. Он не искал смысл, потому что он был в каждом его движении, в каждом вдохе. Он был в аромате утреннего кофе, в усталости после хорошего дня, в тепле руки Манджиро. Он был частью этого мира, гармоничной и цельной. Он был счастлив. Обычно, по-человечески счастлив. И это было самой страшной пыткой. Потому что где-то, на самом дне угасающего сознания, крошечная искра - то, что еще осталось от настоящего Такемичи, - понимала. Это лишь сон. Красивая, яркая, законченная история, которую его мозг рисует ему в последние мгновения, как утешение. Занавес. Он никогда не проснется в этой другой жизни. Он никогда не выпьет тот кофе, не рассмеется тому смеху, не почувствует то тепло руки Манджиро. Больше он не заживет. Тело его, хрупкое и обессиленное, лежало в сугробе, постепенно покрываясь тонким слоем свежего снега. Ветер заносил следы, стирая доказательства его короткого, отчаянного забега. Малиновый рассвет постепенно бледнел, уступая место холодному, серому дню. Внутри же, под белым, холодным покрывалом, в своем прекрасном сне, Такемичи наконец-то нашёл то, что так долго искал. Покой. И смысл. Но заплатил за это самую высокую цену. Он умер заживо, убаюканный сладкой ложью собственного разума, пока настоящий мир, холодный и безмолвный, медленно забирал его обратно.