Улей

В детстве я боялась пчел. Помню, как мама впервые взяла меня на свою работу, на пасеку, куда мы ехали довольно долго, потому что место это находилось за городом. Да, жили мы в городе, хотя мама всегда ненавидела мегаполисы. Но она считала, что только здесь я смогу получить хорошее образование, пользоваться качественной медициной, общаться со сверстницами и вообще иметь доступ ко всем удобствам, которые я заслуживаю. Я город тоже ненавидела, но не говорила ей об этом, чтобы не огорчать. В те годы я много чего не говорила людям, чтобы не задеть их. Когда мама надела на меня защитную форму, белую, словно парадную, с широкополой шляпой, сетка которой закрывала лицо, я забеспокоилась. Если пчелы так безобидны, как мама говорила, то зачем все эти меры предосторожности? Я гладила кроликов и кормила лошадей, не надевая при этом никаких защитных костюмов... Когда я услышала гудение внутри улья, к которому мы подошли вплотную, мне захотелось убежать, но мама взяла мои руки и вытянула их над ульем. -Почувствуй эту вибрацию, - сказала она, - это частота жизни. Это звук, создающий жизнь. Клянусь тебе, им пронизана вся Вселенная. Мне было страшно, когда она доставала раму с медом и показывала мне жидкое золото, стекающее вниз сокровище пчел. И, когда мама сняла перчатку и протянула руку так, что несколько пчел сели на ее смуглые пальцы, мне тоже было страшно. Я ощущала, как ноги подкашиваются и боялась упасть прямо на этот улей, разрушить его своим весом, а заодно получить болезненные укусы разозлившихся от такого вторжения пчел. Мне было девять лет и я была робкой, почти трусливой. А потом две пчелы, отвлекшись от своих забот, опустились на защитную сетку моего костюма, так близко к глазам, что я могла разглядеть их в мельчайших деталях. Они не пытались атаковать, они не нервничали так, как я. Просто проползли немного вверх и в сторону, как будто разглядывали меня. -Я рассказываю пчелам о тебе, пока забочусь о них, - улыбнулась мама, - наверное, они хотели с тобой познакомиться. В тот момент я твердо решила, что пчелы - самые умные существа на планете, сразу после человека, конечно, потому что я была уверена, что они и правда понимали мамину речь. Еще я решила, что пчелы немного странные, потому что никто никогда не хотела со мной дружить, дети не подходили ко мне знакомиться, да и разглядывали меня неохотно. Впрочем, я была самая обычная, ничего интересного, ничего такого, к чему обычно тянутся окружающие. Просто пятно на фоне, декорация к их увлекательным жизням. Я ненавидела город, но еще сильнее я ненавидела людей, которые в нем жили. И, так как я в глубине души жаждала общения, я стала напрашиваться на работу к маме все чаще и чаще, чтобы иметь возможность разговаривать с пчелами. Я не боялась, что меня будут дразнить за это. После того, как три года подряд на посту первой леди оказывался мужчина, все изменилось. Сельское хозяйство стало чем-то почти позорным и работа на ферме автоматически означала, что ты далека от технологий, то есть, от развития и будущего. Это была еще одна причина, по которой на меня косо смотрели - моя семья испокон веков занималась фермерством. Раньше меня это смущало, хотя я и не смела заговорить с мамой о том, чтобы она сменила профессию, но сейчас мне было все равно. Я презирала людей, которые на моих глазах разрушали все вокруг, снова и снова делая неправильные выводы, принимая неверные решения и игнорируя свои ошибки. Я презирала их, когда мне было девять, а сейчас, когда мне двадцать четыре, я испытываю к людям такое отвращение, какое невозможно выразить словами. Впрочем, я и не выражаю. Мне неинтересны социальные сети, вечеринки с андроидами, ставшие популярными в последнее время, виртуальные прогулки со случайной парой в приложении «Купидон» (меня вообще всегда бесил этот странный образ пухлого младенца с маленькими крылышками и стрелами. Кто вообще дает ребенку оружие?), бесконечные сплетни на онлайн-трансляциях журналов. После того, как мама умерла и я осталась одна, я переехала на ферму, где снимаю крошечный домик и работаю пасечницей. Я не начала снова бояться пчел даже после того, как моя мама умерла от анафилактического шока после их укусов. У меня была всего одна подруга, Рэва, но мне ее хватало. Она была экспрессивной, умной и очень заботилась об экологии. Она ненавидела людей вокруг почти так же сильно, как я, так что мы сразу сблизились. Сперва мне казалось, что общая неприязнь к окружающим - единственное, что делает нас подругами, но позже обдумала этот вопрос и заключила, что ощущаю с Рэвой какое-то странное родство мысли. Раньше это называлось "родственные души", сейчас, наверное, это можно сравнить с двумя компьютерными программами, у которых одинаковый или почти одинаковый код. Именно Рэва подняла панику первой, когда все стало катиться под откос. -Четыре вида находятся под угрозой! - сказала она своим пронзительным голосом, когда я завтракала у нее дома, - Четыре! Я слышала, что в столице группа ученых пытается найти способ их сохранить, но все произошло слишком быстро. По телеку сказали, что к вымиранию привела какая-то экологическая катастрофа. Типа какие-то придурки вылили химические отходы в воду, которую брали для полива растений на крупных фермах. Эти растения заразились чем-то и распространили болезнь дальше. Смертельную болезнь! -Разве такое возможно? - я надкусила слегка поджаренный тост (тосты Рэвы были ближе к хлебу, чем к тостам), глядя в окно, где над кукурузным полем нависали тяжелые темно-серые тучи. -Видимо, да! А что дальше? Сколько еще видов окажутся под угрозой исчезновения или исчезнут вообще?! Да где это видано, чтобы... Она грозно ходила по кухне, стуча чашками и ложками, заставляя меня подскакивать от каждого звука (я всегда была нервной и чувствительной не к звукам, но к вибрациям), рассуждая о том, что человечество скатилось на самое дно, а затем придя к выводу, что это началось вместе с законом о предоставлении мужчинам равных прав, который позволил им получать работу в сфере науки, политики, тяжелой промышленности и прочих женских областях. -Женщины совсем отупели! Они что, не видят, к чему это ведет? Почему они ничего не делают! - часто возмущалась Рэва, пока мы сидели на веранде и курили или пока мы мыли посуду, глядя вполглаза на плоский экран ее маленького телевизора, стоящего на кухне. Мне не было дела до людей, политики, чьих-то прав. Я всегда была так оторвана от общества, что не считала себя его частью и не хотела лезть в дела окружающих, сперва из скромности, а теперь - из безразличия. Мне не было дела до тех пор, пока не начали вымирать пчелы. Когда-то мама сказала мне, что давным-давно люди верили, будто мир был создан божеством. Они не знали тогда об эволюции, но хотели ответить на вопрос «откуда все появилось?», а потому придумали себе могущественное создание, которое сотворило все вокруг. Удивительным образом, в разных уголках планеты, люди придумали божеству примерно одинаковый облик, до боли напоминающий пчелу... В учебниках истории этого не было. В школах уже давно не давали информацию о Древнем мире, потому что, после допуска мужчин к образованию, эта система изменилась и женщины, со слов Рэвы, побоявшиеся обидеть новых учениц-мужчин, исключили из программы все «унижающие мужское достоинство» тексты, если их достоверность не была доказана со стопроцентной точностью. Изображений божества оказалось недостаточно для доказательств и уже лет четыреста детям не рассказывали о прошлом, существовавшим до появления письменности, а иногда и о прошлом, существовавшим до появления первой компьютерной программы. Из всей своей многовековой истории мы учили только последние восемьсот девяносто три года, если быть совсем точной. Когда мама нарисовала мне картинку божества, я спросила, откуда она все это знает. -Мне рассказала твоя бабушка, а ей - ее мама, которая узнала это от своей мамы, - пояснила она, вырисовывая фигурку, напоминающую женскую, - на что это похоже? -Не знаю, - честно ответила я, а потом, прищурившись, предположила, - на осу? -Да. Видишь, у нее даже есть крылья и три пары конечностей. Легенда гласит, что сперва божество было... немного злобным. Хотя, скорее, требовательным. Хищным. Но потом, поняв, что люди готовы жить в мире и согласии с природой, эта великая сила, создавшая все живое, стала более спокойной и мягкой. Она больше не посылала людям испытания и сложности, напротив, одаривала их тем, что называлось «мед с молоком». Это выражение означает блага, комфорт и сытость. -Это как пчелы, которые произошли от ос! - воскликнула вдруг я, вспоминая то, что прочла в маминых книгах, - Они перешли на пыльцу растений, оставив образ жизни хищниц. Наверное, древние люди как-то это узнали... Интересно, как? -Древние люди не были такими глупыми, как вам сейчас рассказывают в школах! - почти обиженно сказала мама, вставая с места, - Я листала твои учебники и мне кажется, что с каждым годом они становятся все глупее, потому что с каждым годом все больше информации не вносят в тексты, боясь обидеть... кого-нибудь. А та информация, что есть, упрощается донельзя. Знаешь, какие раньше были учебники? По пятьсот-семьсот страниц. А сейчас? В твоем учебнике истории не больше семидесяти страниц, половина из которых - картинки. Я не стала говорить, что мне тоже так кажется. Но я запомнила тот разговор с мамой. После этого почти каждую ночь я лежала и представляла себе богиню-осу или богиню-пчелу. Мне было интересно воображать, какой могла бы быть религия со всеми этим обетами, ритуалами, таинствами. С тех пор, как религию практически запретили, потому что она «унижала мужское достоинство», никто не говорила о ней. Странно, что биология до сих пор не вне закона, - так я тогда думала. Скоро запретят все, кроме самих мужчин, - так говорила Рэва. Женщины словно отупели, - в этом мы с ней были согласны. Когда один за другим исчезли два вида пчел, причем буквально за пару недель, все пасечницы объявили своего рода траур. Мы не разговаривали подруга с подругой, ходили с опущенными головами и смотрели на ульи так тоскливо, словно заочно прощались с их обитательницами. Наша начальница, Рабет, собрала нас всех и начала долго и скучно рассказывать о том, что все виды находятся под угрозой. Я не помню ее точных слов, но помню, как странная дрожь начала колотить все мое тело, как холодный пот выступил на висках и затряслись руки. Я не могла объяснить это, но была уверена - когда исчезнут пчелы, миру придет конец. Не только потому, что без пчел исчезнет основной пласт работы по опылению, не только потому, что не будет биоразнообразия, меда, прополиса, пчелиного яда, всего того, что используют в сельском хозяйстве, медицине или косметологии. Я была уверена, что смерть пчел будет означать смерть богини, Богини (ближе к той точке жизни, где я сейчас, я всегда думала о Ней с большой буквы), которую люди убили своей беспечностью, свои безразличием. Я вспоминала все сюжеты постапокалипсиса и конца человечества, о которых мы с Рэвой рассуждали по вечерам, словно рассказывая сказки на ночь, и поняла, что ни одна из выдуманных нами историй не сравнится с тем, что может произойти в реальности. Богиня перестанет давать мед с молоком, не станет вновь хищной осой, она просто умрет. Если в улье гибнет пчела-матка, то пчелы перестают понимать, что им делать. Слаженная жизнь улья, пускай и на время, до появления новой матки, рушится, точность и баланс сменяются нервозностью и отсутствием дисциплины. А это никогда не приводит ни к чему хорошему. Обычно умницы-пчелы, заметив отсутствие матки, вскармливают себе новую, из тех, что должна была стать рабочей, тогда жизнь их со временем приходит в норму. Но, если пчелиная семья не может взрастить себе новую королеву, то все пчелы погибают. К тому моменту, когда все начало происходить, я была твердо уверена в том, что пчелы в разы умнее людей. И я знала, что люди, заметив, почувствовав отсутствие своей божественной матки, просто махнут на это рукой, погружаясь с головой в свои гаджеты. Мы все умрем. Я рассказала это Рэве за ужином (я почти все время ужинала у нее, потому что она хорошо готовила и любила это делать и постоянно упрекала меня в том, что я питаюсь хлебом с майонезом, вареными яйцами и рисовыми сладкими батончиками вместо нормальной еды). Я знала, что Рэва не посмеется надо мной за мои мысли, но все равно волновалась, рассказывая ей все это. В конце концов, в мире, где доминировали логика и наука (по крайней мере, должны были доминировать!), подобные слова считались в лучшем случае сказками. Но, в основном, их принимали за бредни сумасшедших. Рэва, выслушав меня, долго молчала, наматывая на вилку спагетти, которые от обилия соуса казались мне похожими на чьи-то кишки, а потом расплакалась. Я впервые увидела тогда, как она плачет, это испугало меня не на шутку, так что до конца вечера мы обе сидели молча. Она не говорила ничего от какого-то безудержного горя, копившегося в ней годами, а я молчала из страха сказать что-то такое, что расстроит ее еще сильнее. -Помнишь, мы смотрели фильм про крушение космического корабля? - спросила Рэва, когда я уже надевала куртку, чтобы пойти домой. -Да. Мне он не понравился. Не люблю фантастику, - честно ответила я, - и всю эту повесточку. Они специально оставили в живых только парня-помощницу капитанши, типа он единственный успел добраться до безопасного отсека. -Там был момент, когда корабль падает на другую планету, - продолжила Рэва, чиркая зажигалкой, - в замедленной съемке. Момент, в котором те, кто смотрят фильм, понимают, что столкновение неизбежно и команда сейчас погибнет, а вот героини фильма еще ни о чем не подозревали. Понимаешь? Я кивнула. Она говорила о том, что мы изначально видели, к какому трагическому концу приведет попытка высадки на другой планете, а героини до последнего не понимали, какой конец их ждет. -То, что сейчас происходит, это апокалипсис в замедленной съемке. Я словно смотрю кино, - шепнула она, качая головой и делая затяжку, - плохое кино. Я снова кивнула и выскользнула за дверь. Мне почему-то тоже хотелось плакать. Спустя четыре года зелень планеты сменилась холодным металлом и выжженной землей. Началась первая в истории война, битва за ресурсы. Городские теперь завидовали тем, кто жили на фермах, а не смотрели на нас свысока, ведь мы могли хоть как-то продержаться, к тому же, на фермах было безопаснее. Мы с Рэвой собрали всю технику - телефоны, коммуникаторы, телевизоры, колонки-радио - выключили и спрятали в самый дальний амбар, завалив сверху всяким хламом. Я давно хотела так сделать, так что, когда Рэва предложила «оторвать себя от этого убогого общества», я тут же согласилась. Остальные смотрели на нас то ли с сочувствием, то ли с упреком, я так и не поняла, но они не сказали ни слова. -Осталась только лапша, - сказала Рэва, проверяя полки с продуктами, - серьезно, даже консервов никаких нет. -Горошек? Кукуруза? - спросила я с надеждой, хотя и знала, что такой роскоши не было даже в городах уже несколько месяцев. -Не-а. Рыба тоже закончилась. Заварим лапшу. Кстати, специй тоже нет, придется есть так. Электричества опять не было, так что Рэва поставила старинный чайник на плиту и зажгла огонь зажигалкой с длинным носиком. -Я пока... проверю кое-что, - я встала с места и поплотнее закуталась в толстовку - одну из тех вещей, которые нам передали «Дарительницы», организация гуманитарной помощи, - начинай есть без меня. Наши с Рэвой взгляды пересеклись, она вздохнула. Пессимистка, моя подруга давно уже похоронила весь мир, который сотрясался от выстрелов и хлопков бомб. Но я все еще тешила себя слабой надеждой. Надеждой на то, что люди поскорее вымрут, а вот пчелы останутся и тогда они, именно они будут вновь облагораживать планету. И, если повезет, не позволят больше такому глупому биологическому виду как люди, развиться лишь для того, чтобы принимать неверные решения, ведущие к погибели всей планеты. Официально объявили о вымирании всех пчел несколько лет назад. На фермах еще кое-где оставались ульи, но и в них постепенно угасала жизнь, они затихали, потом разрушались и не оставляли после себя ничего, кроме горечи и разочарования в нашем обществе. Но я сохранила два улья, полных пока еще пчелиного гула и их возни. Я спрятала их так, что никто не сможет найти, даже если очень постарается. Я позаботилась о том, чтобы пчелы, вылетая их ульев, не давали себя обнаружить, не попадались на глаза людям, которым я больше не доверяла. И я надеялась, что в мире было еще хотя бы несколько десятков таких пасечниц, которые спрятали несколько пчелиных домиков в надежде, что однажды именно они станут царствовать на этой планете. Я осторожно прошла своей потайной тропой, раздвигая руками сухие колючие ветки. Ульи пришлось выкрасить в тон окружению - грязно-коричневый с серым. Мне бы не хотелось иметь жилище такого цвета, но пчелы, кажется, не возражали. К тому же, я объяснила им такую необходимость и надеюсь, они меня простили. В том, что они меня поняли, сомнений не возникало. -Привет, - шепнула я, подходя ближе, прислушиваясь к тихому гулу, - надеюсь, вы готовитесь к зиме. Обещали, что она будет теплой, но все же... Одна пчела вылетела из улья и покружилась вокруг меня. Я вытянула руку, но она не стала садиться на мою ладонь, как обычно бывало. -Вы - дети Богини, а не мы, - добавила я, проверяя улей, осторожно приподнимая крышку и пытаясь на глаз определись, не уменьшилось ли количество пчел внутри, - постарайтесь продержаться еще чуть-чуть. Рэва говорит, что человечество убьет само себя уже через два-три года. А потом настанет ваш час. Улей слабо загудел и мне показалось, что пчелы вяло ликуют. -Сахара почти нет, так что сироп получился жидким. Я достала из рюкзака банку с сахарным сиропом, который использовала для подкормки. Рэва, к счастью, не возражала из-за того, что я трачу все выделяемые запасы сахара на пчел, потому что Рэва никогда не любила сладкое. Пчелы тут же начали подползать и слетаться ближе, пока я отвинчивала крышку и наливала им сахарный сироп. -Если в следующим ящике гуманитарной помощи будет сахар, я принесу вам еще, - добавила я, наблюдая за тем, как пчелы собрались у мисочки с подкормкой, - готовьтесь к зиме, мои крошки. Еще пару минут понаблюдав за пчелами, я закрыла крышку улья и, убедившись, что рядом никого нет, направилась обратно. Рэва, наверное, уже съела свою порцию лапши. Вдалеке раздалось четыре взрыва. Наверняка, где-то начался пожар. Я шла домой, прикрыв глаза и издавая монотонный звук, напоминающий пчелиный гул.