Ангел мой, идём со мной.

Вы испытывали чувство, когда земля уходит из под ног? Когда рушится всё, до вего вы коснётесь? Вот и Антон ощущал подобное, только выкарабкаться обратно он не мог, да и наверное, не хотел.

Его детство не было таким прекрасным, каким хотелось бы его вспоминать. Оно состояло из приглушённых ссор за стеной, тяжёлых шагов отчима по коридору и острого запаха перегара, въевшегося в стены. Отчим — человек с тяжёлыми руками и пьяным гневом — не стеснялся их применять. Мать же смотрела куда-то сквозь него, в свою собственную пропасть, её безразличие было почти страшнее откровенных побоев. Единственным утешением, единственным источником тепла в этом ледяном доме, был дедушка. Он, всегда в тёплом свитере и пахнущий вишней, был ему ближе, чем собственные родители. Они могли часами сидеть с удочками на берегу тихой речки, копаться на грядках в огороде, разыгрывать целые сражения с машинками по скрипучим половицам. А по вечерам дедушка читал ему сказки, и в его голосе мир становился безопасным и полным чудес. Но когда Антону исполнилось четырнадцать, волшебство закончилось.

Дедушки не стало.

И дверь в тот, светлый мир, захлопнулась навсегда. Юность принесла новую боль. Одноклассники чурались замкнутого парня с потухшим взглядом, первая любовь, в которую он вложил всю свою накопившуюся нежность, отвергла его с насмешкой. Мир, казалось, был создан не для него и всегда стоял к нему спиной. Даже его страсть — бесконечный, величественный космос — вызывала лишь усмешки. «Вырастешь — забудешь эту ерунду», — говорили родители, когда он в очередной раз пытался рассказать им про интересные факты о планетах. Он искал созвездия в одиночку, в подзорную трубу, купленную на деньги из копилки, чувствуя себя бесконечно маленьким и потерянным в этой холодной, безразличной вселенной. Последним лучом света в этом мраке был Дима. Верный, непробиваемо добрый Дима, который таскал его гулять, пытался разговаривать, шутить. Но Антон видел, как гаснет его друг, разбиваясь о непробиваемую стену его тоски. Дима был бессилен, и Антон это понимал. Понимал и то, что обрекает его на чувство вины, которое тот пронесёт через годы.

***

Комната Антона была точным отражением его внутреннего состояния: захламлённый угол, заваленный одеждой стул, пыль, прилипшая к монитору, на котором неделями не включался компьютер. Восемнадцать лет жизни в этой коробке, пропитанной запахом старого дома и громких ссор за тонкой стенкой, привели его сюда — к краю кровати, зажавшему в потной ладони блистер с таблетками. Из-за двери доносились приглушённые, но узнаваемые голоса родителей — снова тот же визгливый диссонанс упрёков и безысходности. Этот звук был саундтреком его жизни, фоном, который давно перестал быть просто шумом и превратился в физическое давление на виски. Он не чувствовал ничего, кроме густой, тягучей усталости. Мысли о будущем вызывали лишь тошнотворную пустоту. Завтра будет таким же, как сегодня. Вечность серых дней. Он взял телефон. Последняя надежда? Нет, просто формальность. Ритуал прощания. Больше всего ему не хотелось, чтобы его друг Дима винил себя. Дима, который таскал его на прогулки, пытался развеять шутками, смотрел на него честными, беспокойными глазами и говорил: «Ты справишься, Антон». Но Антон не справлялся. И уже не хотел. Пальцы скользнули по экрану. Он не писал длинных тирад, не искал виноватых. Сообщение вышло коротким и обречённо простым: «Прости, Дима. Так больше не могу. Не вини себя». Он отложил телефон экраном вниз, словно боялся, что тот сейчас же завибрирует, нарушив хрупкий порядок его ухода. Потом одним движением, почти не глядя, выдавил из блистера все таблетки разом. Горсть разноцветных капсул и белых кружочков показалась ему смешной платой за вечный покой. Он запил их водой из стакана, стоявшего на тумбочке с прошлого вечера, водой тёплой и безвкусной. Сначала ничего не происходило. Потом накатила волна тошноты, но он сглотнул, просто сидел рядом с кроватью. В ушах зазвенело. Мир начал медленно расплываться, края зрения затянулись серой пеленой. Звуки ссоры за стеной стали отдалёнными, будто доносились из другого измерения.

Последним внятным ощущением был холодный линолеум под щекой. Он не помнил, как скатился на пол.

***

Следующее, что он ощутил, — это хаос. Резкий свет лампы где-то над головой, тряска, громкие, обрывочные голоса. Он пытался открыть глаза, но веки были свинцовыми. Сквозь щёлки ресниц мелькали силуэты в белых и синих халатах. Его тело сотрясала судорога, кто-то крепко держал его за руку. И тогда, в этом водовороте боли и искусственного света, бьющего в глаза, он увидел его. Стоящего в стороне, у стены с глянцевыми панелями. Парня с неестественно прекрасным, печальным и немного нервным лицом. И за его спиной — огромные, ни с чем несравнимые, белые крылья, мягко опускающиеся перьями вниз. Они казались сделанными из света и дыма, невесомыми и абсолютно реальными. Антон попытался шевельнуться, чтобы разглядеть лучше, но его тут же сковала новая волна спазмов, хотя как таковой боли он не чувствовал. Когда он снова смог сфокусировать взгляд, фигура всё ещё была там. Но самое странное было в том, что никто из медиков, метавшихся вокруг, не натыкался на него, не обращал на него ни малейшего внимания, будто его не существовало. «Галлюцинации», - пронеслось в его затуманенном сознании. «Это точно конец». - и это была единственная мысль, которая принесла ему странное утешение, прежде чем тьма поглотила его снова.