Гордость не дает шанса

Время. Самое беспощадное, что существует на свете. Это безжалостный палач, не знающий ни жалости, ни сострадания. Оно – неумолимый поток, несущий нас к неизбежному концу, стирая на своем пути все: радость, горе и ненависть. Но особенно жестоко оно обходится с сердцем, израненным любовью и обидой. Каждая секунда становится пыткой, каждая минута – вечностью, наполненной воспоминаниями о былом счастье, теперь отравленном ядом предательства. Время не лечит, как лживо твердят мудрецы, оно лишь притупляет боль, заставляя ее тлеть под пеплом забвения, готовую вспыхнуть с новой силой от малейшего дуновения ветра. Сердце, словно разбитая ваза, склеено осколками надежды и отчаяния, кровоточит при каждом воспоминании, при каждом образе, всплывающем из глубин памяти. Время не латает трещины, оно лишь подчеркивает их глубину, напоминая о безвозвратной утрате. Ни одна фраза не способна заклеить пробоины, никакой поступок не может спрятать шрамы. И чем больше утекает секунд, тем сильнее ощущается тяжесть одиночества, тем острее становится чувство безысходности. Убийство, что медленно, но верно окутывает душу, лишая ее света и тепла, обрекая на вечную мерзлоту тоски и разочарования. Оно шепчет о тщетности надежд, о глупости мечтаний, о жестокости мира, где любовь может обернуться предательством, а счастье – горьким пеплом. Время – безжалостный свидетель агонии разбитого сердца, молчаливо наблюдающий за тем, как ты медленно угасаешь, теряя последние искры желания жить. А хуже всего факт, что без него человек не может существовать. Джаст заходит в здание аэропорта, потянув за собой черный чемодан. Колеса катятся по белой плитке помещения, маршируя за своим хозяином под шум толпы людей, стоящих в очереди на проверку багажа. Он вдыхает сбродный потный воздух и морщит лицо от брезгливости. Длинное темное пальто окутывает тело теплом, разгоняя от себя холод с улицы. Не зря его надел, все же здесь холодно. Холодно до дрожи. Джаст ненавидел зиму. Ненавидел этот стальной, пронизывающий до костей холод, оседающий льдом на ресницах и заставляющий легкие болеть при каждом вдохе. Ненавидел короткий, серый день, будто кто-то нарочно задернул над миром грязную штору. Ненавидел скользкие тротуары, превращающие каждую прогулку в мучительное сражение за равновесие. Ненавидел безликие фигуры в бесформенных пуховиках, прячущих свои лица в шарфы и шапки, отгораживаясь от других. И терпеть не мог, когда выдохи под ткань шарфа дымком отражались на поверхности очков, мешая смотреть в любой уголок этого мира. Он раздражался от скрипа снега под ногами, раздражающего, навязчивого, словно шепот злобной смерти, радующийся чужой слабости. Ненавидел замерзшие лужи, предательски скрытые под тонкой коркой льда, скрытые снегом, поджидающие, чтобы подло утащить в ледяную бездну ничего не подозревающего прохожего. Ненавидел сосульки, свисающие с крыш, острые, как кинжалы, готовые в любой момент обрушиться на голову. Зима казалась Джасту воплощением вселенской несправедливости, периодом торжества тьмы и холода, когда все живое замирает, прячется, пытается пережить это проклятое время. Он чувствовал, как этот холод проникает в него, обволакивает его сердце, сковывая его льдом. И все же, ему повезло родится в стране, где зима не ощущается как обилие мороза. Все таки юг не знает слова "снег". Может похолодать, кинуть градус до нуля, но даже так — редкое явление. Проскальзывали, конечно, мерзкие недели, где сугробы были по колено, но тут же таяли на следующий день, оставляя после себя лужу, слякоть и мимолетное ощущение, что так не должно быть. Зима на его родине обманчива — дает шанс на атмосферное настроение и так же его убивает. Но он ненавидит зиму не за это. Она – отражение его собственного внутреннего мира. За то, что холод, пронизывающий его тело – лишь эхо ледяной пустыни, раскинувшейся там, где раньше жила любовь и надежда. За то, что его сердце превратилось в замерзший кусок льда, неспособный больше чувствовать, любить, сострадать. И этот внутренний холод, эта ледяная пустота, оказалась намного страшнее и болезненнее любой зимней стужи. Это был холод разбитого сердца. Холод предательства. Холод одиночества. И против этого холода не было спасения ни в теплом пледе, ни в горячем чае. Только талая вода искренней любви могла бы растопить эту вечную мерзлоту. Но где ее взять, когда сердце уже не верит в чудо? Почему не верит? Потому что хуже зимы и времени только одно — судьба. Она сводит тебя с кучей людей, ищет подходящих личностей для тебя, для твоего сердца, но все́ всегда идет не так, как хочешь ты сам. Самых близких она оставляет с твоей душой. Ты пропитываешься к этому человеку всем, что у тебя есть, ты живешь, дышишь, существуешь тем, кто рядом с тобой. Но в один момент судьба отрезает вашу связь, перерезает струну вашей счастливой мелодии. Вместо романтичной скрипки и пианино слышится какофония барабана и фортепиано. Они играют всю ту же мелодию, те же ноты, но настолько несочетаемо, попадая в разный такт, что слушать это — хуже адских пыток. (?): Все верно, проходите. Выход дальше по коридору, добро пожаловать! В зале приле́та было людно и шумно, воздух звенел от обрывков разговоров на разных языках, шуршания чемоданов на колесиках и объявлений по громкой связи. Джаст проходил паспортный контроль с каменным лицом, стараясь не смотреть ни на улыбающихся встречающих, ни на измученных долгим перелетом пассажиров. Его взгляд был устремлен в одну точку, будто там, впереди, его ждало спасение. Девушка в окошке, с идеально уложенными волосами и чуть вызывающим макияжем, подмигнула ему, возвращая паспорт. В ее глазах читалось неприкрытое любопытство и легкий флирт. Типичная аэропортовская история. Джаст бросил ей сухое «спасибо», даже не удостоив ее взглядом, и двинулся дальше, оставив ее за спиной. Он не реагировал на женское внимание, не замечал робких улыбок и томных взглядов и, тем более, не услышал ее нежный голос с выкриком "А м-можно ваш-". Все это было мимо него, не трогало. Не цепляло. Его мир сузился до узкого коридора ожидания. Он просидел десять часов полета не для того, чтобы заводить новые знакомства. Он здесь ради одной встречи. А тысячи километров, бессонные ночи и мучительное чувство вины служили ему верными спутниками. Он прилетел за тем, кто остался в его сердце, за тем, кто один мог вдохнуть в него жизнь и растопить лед одиночества. Ему достаточно просто взглянуть на этого человека, так сразу вся серость этого мира улетучится, погружаясь в краски. В его голове был только один образ, одно имя, один смысл. И ни одна девушка с идеальным макияжем, шикарной фигурой, превосходными манерами не могла с ним сравниться. Потому что для Джаста существовал только Он – тот, ради кого он сейчас стоял здесь, в этом шумном зале приле́та, с замирающим от волнения сердцем. Он вдыхает незнакомый воздух чужой страны, и чувствовал, как ком подступает к горлу. Это был билет в один конец. Он сжег все мосты, оставил позади родной дом, привычный мир, стабильную жизнь. Рискнул всем, что у него было, ради призрачной надежды на счастье. Решение далось нелегкое. Долгие ночи, полные мучительных раздумий, терзали его душу. Стоит ли один человек такой жертвы? Стоит ли менять все́ на один шанс, рискнуть всем ради любви, которая может оказаться лишь иллюзией? Но потом он понимал, что выбора нет. Что его сердце уже давно не принадлежит ему, что оно живет в другом человеке, дышит его воздухом, стучит в унисон с его чувствами. И без этого человека он просто перестанет существовать. Здесь нет друзей, нет родственников, нет надежной почвы под ногами. Есть только Он, тот, чье имя он шепчет про себя, как молитву, тот, кто занял его сердце и не собирается его покидать. И вот он здесь, в чужой, совершенно незнакомой стране, где его никто не ждет, кроме него. А ждет ли Он Джаста? Это был прыжок в неизвестность, но парень не боялся. Потому что знал, что не одинок. Пусть вокруг чужие лица и незнакомые языки, но в его душе живет любовь, любовь, ради которой он готов на все. Любовь, которая освещает ему путь в этой новой жизни, в этой чужой стране, где он надеется обрести настоящее счастье. Он сделал свой выбор. И теперь, стоя здесь, он ждал своего нового начала. Из глубокого кармана пальто он достает телефон, включая потемневший экран. Почти одиннадцать ночи, летел весь день и то — посадка и высадка были дольше положенного. Куда сейчас идти? Без понятия. Он не может заказать даже такси, валюта в этой стране отличается от его родной. Единственные варианты: пойти в банк на размен денег, либо позвонить с просьбой пустить к себе. Позвонить кому? Ему. Альфедову. Пальцы сами дернулись к мессенджеру, открывая давно забытый, точно пылью пропитанный чат с ним. Переписка пустая после последней их ссоры, очищенная самим Альфедовым. Вернуть те почти миллион сообщений невозможно, лишь заново начинать общение. Иконка чужой аватарки серая, как луна, в статусе "был/а давно". Джаст был заблокирован. И точно так же наоборот — Джаст так же заблокировал его, от чего внизу экрана, на привычном месте ввода сообщения, сейчас виднелась кнопка "Разблокировать". Он мучался с желанием нажать на нее несколько лет, каждый божий день, но гордость не давала этого сделать. Он не первый заблокировал, значит и не ему первому убирать из блока. Он знает, что Альфедов такой же упертый, как и он, с такой же позицией, но мол: "Я начну, а ты закончишь". Сердце требовало, молило зайти в контакты, где он может ему позвонить. Оно было уверено, знало, что Альфедов не удалил его контакт и ждет, когда Джаст засунет свою гордость в конец своего самолюбия и первым позвонит. В контактной книжке он не находится в черном списке. Все, что нужно — просто позвонить. А мозг бил плеткой по рукам, связывал запястья за эти мысли. Он не виноват, что Альфедов эмоциональный и импульсивный. Этот человек сам начал, пусть сам и расхлебывает. И, блять, мозг побеждал. Как и сейчас разум ведет лидирующее положение, все́ так же не давая быть первым. Он уже приехал сюда, к нему, не слишком ли много сделано? Теперь очередь второго пытаться наладить контакт, и что, что Альфедов не знает о том, как Джаст колеблется в аэропорту и ждет его? Воздух резко пропитывается освещающей нотой мохито. Лимонада с лаймом, чей запах он знал наизусть. Это любимый напиток Альфедова. В ушах, вместо людского гула, поет до души близкая мелодия. Красивая, чарующую, словно он слышал ее сотни, нет, тысячи раз. Этот город пропитан Альфедовым. Он оборачивается, кидая прощальный взгляд на панорамные окна, где в один из самолетов садятся пассажиры. Темная ночь, пустующее небо без единой звезды и ме́рзлый, убивающий мороз. Вскоре он увидится с ним, посмотрит в наглые черные бездны глаза, услышит высокий голос и тысячи недовольных фраз. Снова будет мириться со словом "Дурак", слушать сотни матов и коверканье своих же слов. Все это он стерпит, выкинет свою надменность к чертям, как только он увидит фарфоровые волосы, чарующие очи и почувствует холод чужих рук на своих щеках. Джаст отбросит все свои хотелки, все свои требования и желания, просьбы, свою спесивость лишь тогда, когда увидит его. Он забудет о существовании своей гордости при первом же коснувшемся взгляде на Альфедова. Но не сейчас. Некомфортно. По сердцу бьет басс, отзываясь эхом. Это кидает знаки ему тревога души.

***

Альфедов уселся у окна, чувствуя, как тепло и духота обволакивают его, словно липкая паутина. Он никогда не любил это состояние, эту смесь спертого воздуха и предвкушения полета, которая всегда казалась ему фальшивой. Сейчас же, когда он улетал, убегал, она казалась особенно невыносимой. За стеклом, внизу, словно муравьи, бегали люди. Лица, силуэты, жесты – все сливалось в одну неразборчивую массу суеты. Ему было что терять. Здесь живет давние знакомые, уже успешно построенная жизнь с хорошо оплачиваемой работой, любимое кафе. Все это лишь предлоги — в этом городе, нет, стране — все его воспоминания. Почти все. Не хватает лишь некоторых, точнее одного. Он зажмурил глаза, стараясь прогнать навязчивые мысли, которые цеплялись за него, словно репейник. Этот город, этот воздух, эти люди – все это было частью его прошлой жизни. Жизни, которую он отчаянно хотел оставить в сердце, но само сердце требовало иного — оставить позади, как старую, изношенную одежду. Блондин всегда был человеком эмоций, чувств, жил настоящим и, хоть и хорошо работал мозгом, всегда ставил в приоритет душу. Глупо оставлять всю опору своей жизни здесь, убегая в другой неизведанный мир, начиная все с нуля. Он улетал туда, где его никто не знал, туда, где он мог стать кем угодно, где он мог начать все сначала. Страшно? Безусловно. Но еще страшнее остаться. Остаться в этом болоте воспоминаний. Остаться без него. Альфедов снова посмотрел в окно. Город уменьшался, превращаясь в крошечную точку вдали. И вместе с этим, он чувствовал, как что-то внутри него освобождается. Как тяжелый камень сваливается с души. Он впервые перешагивает через свою гордость, делая первый шаг на пути к встрече с Джастом. Он бросает все ради него и знает, что тот примет без лишних слов. Знает, что его ждут. Ждут его сообщения, звонка, вести — чего угодно, но лишь от него. Все́ это не позволяется сделать мерзкое самолюбие. Зато, почему-то оно позволяет сесть в самолет и прилететь к нему. В руках он сжимал телефон, на ярком экране с белеющей темой высвечивался чат, где ни одного сообщения. Чужой профиль скрыт, он был в черном списке, как и сам Альфедов заблокировал этого человека. Череда букв "Разблокировать" гипнотизирует, он переводит взгляд обратно на здание, боясь поддаться соблазну. Нет, он не нажмет на нее, пусть и этого хочет нахлынувшая любовь. Любовь к Джасту. Он не прощался ни с матерью, ни с отцом, ни с друзьями. Не оставил записки, объясняющей его безумный поступок. Слова казались ему пустыми и бессмысленными перед лицом той бездны, что разверзлась в его душе. Как объяснить им, что мир, в котором нет Джаста, стал для него тюрьмой? Как рассказать о той боли, что не дает ему дышать, о той тоске, что не дает ему спать? Он сделал глубокий вдох и шагнул в туман, навстречу неизвестности, навстречу новому миру, навстречу надежде, пусть даже призрачной, на то, что однажды он сможет найти Джаста и снова познать то счастье любви. Нога нервно трясется, любимая мелодия жестоко бьет по перепонке, а запах мятной жвачки на языке становится мерзко притарным. Он хочет увидеть его, подбежать к чужой спине, обнять высокую фигуру и напрочь забыть о всех проблемах и ссорах, что были в их последней встрече. Снова почувствовать запах горького кофе и получить щелбан по лбу просто так. И стоять, обнимая часами, пряча красный от соплей нос, слезы, скатывающиеся с глаз. Лишь увидев его образ — он забудет о своей гордости, выкинет ее в бездну, позволяя себя отчитать за все, что можно и нельзя. Но сейчас остатки кичливости еще держат его в узде, приковывают, сдерживая чтоб не позвонить. Крепят ошейник, заставляя молчать. Он бегает черными глазами по безмолвному черному небосводу, ловя себя на мысли, что давно не видел ни света, ни луны. Зато с Джастом он всегда втечался под покровом лунных встреч . Самолет дергается, у потолка громкоговорители что-то тарабанят женским голосом, тело отшатывается слегка вперед, но глаза смотрят лишь в одну точку. Лишь на одного человека.

***

Взгляд падает на чужую фигуру, по десятки километров по ту сторону стекла. Стекло иллюминатора вибрировало, словно вторя дрожи в сердце. Самолет, казалось, неохотно отрывался от земли, словно чувствовал тоску. Внизу, крошечная фигурка, такая знакомая и родная, застыла впритык к стеклу, из рук которых с больным треском упал телефон о кафель. Его глаза, полные отчаяния, прожигали насквозь. Каждая секунда обрывала нить между ними, оставляя лишь пустоту и леденящий страх перед будущим. Он видел, как самолет набирает высоту. В его глазах отражались огни, похожие на слезы. Он опоздал. На какие-то жалкие минуты. Секунды. Но теперь между ними – лишь холодное небо и безмолвное понимание, что они никогда не встретиться вновь. Боль сжала горло, лишая возможности кричать, звать, молить. Слезы текли по щекам, оставляя соленые дорожки отчаяния. Видно лишь размытые огни здания. Дыхание прерывается, сердце меняет бьющийся пульс в плоскую строку. Все гниет внутри, пустеет, разлагается. Рот немощно приоткрыт, готовый что-то крикнуть, но он попросту не может. Одного окатил жар, что плавил кожу и мысли. Второго морозила стужа, покрывая инеем каждую клетку тела. Мелодии нет. Вместо нее гнусный писк, дырявящий уши, пилящий мозг, стреляющий в сердце.

Они смотрят друг на друга, понимая, что больше никогда не увидяться.

Всему виной было лишь одно. Гордость.