Когда друг становится болью

Прошёл месяц. Чёртов месяц с тех пор, как Собакин пропал. Надежды найти его с каждым днем проваливались все глубже в пучину отчаяния и боли. Может раньше Антон и не осознавал, что такое потерять друга, но теперь испытывал это на собственной шкуре. Учёба отошла на второй план, а ночные истерики и апатия стали почти родными. Парень ходил как труп, под его глазами залегли огромные тени, выдавая его недосып, а сами глаза были вечно красными от слез. Юноша выгорал, а единственным лекарством, казалось, был Сашка Собакин, выявившийся наркоман, а ныне и пропавший безвести. Тяночкин часто думал о том, зачем белобрысый так поступил? Зачем показал, что такое настоящий друг и поддержка, а потом сбежал? Зачем был с ним каждую минуту? Зачем было все это? Боль была невыносимой, будто сердце сотни раз пронзили ножом. Ах, ещё записка. Ну зачем этот идиот её оставил? Зачем рассказал о своих чувствах? Он ведь обещал. Обещал и не сдержал это обещание. Слова "Я люблю тебя, Тоша" противным звоном отдавались в ушах, не затыкаясь ни на секунду, вынуждая думать об этом снова и снова. А злосчастная записка лежала на столе, будто специально мозоля глаза. Спать было невозможно. Закрывая глаза, Тоша видел лишь образ улыбающегося Саши, который заявлял, что все будет хорошо, а после с той же улыбкой уходил. Тяночкин даже во сне не мог его догнать. Он не успевал, не мог дотянуться, будто реальность проникала даже в сон, не давая мозгу расслабиться хоть на секунду. Вскакивая с кровати каждую чёртов ночь, Антон начинал думать о том, что все это просто бессмысленно, но забить и забыть не мог. Не хотел. Саша был ему слишком дорог. Эти чувства сложно описать словами. До записки Антон был уверен, что Саша ему просто друг, который любит шутить гейские шутки, без намёка на что-то. А потом в его светлую, невинную голову со всего разгона влетели сомнения. Саша любил его. Саша не просто шутил. Саша, чёртов мудак, сказал это в чёртовой записке, когда просто свалил в закат. Убил бы. А самое интересное в том, что Антон начал сомневаться в себе. В своих чувствах к белобрысому, дружеские они или нечто большее. Прочитав его короткое признание, Антон подвис, не знал как реагировать. В животе летали странные бабочки, или как там это зовётся. Тяночкин был рад. Он был счастлив узнать эту новость, но в то же время невероятно зол. Тоша разбирался в чувствах, думал об этом не раз и не два, он старался понять себя и осознать все, касательно Собакина. Но выходило плохо. Алину он в это не втягивал, это лишь их с Сашей проблема. Но, черт возьми, как же его сейчас не хватало. Очередная, с виду обычная, ночь перешла в эмоциональный срыв. Что ж, не в первый раз. Антон сидел за столом в поиске подсказок. Попытка уснуть не увенчалась успехом, поэтому он решил провести время с пользой. Уроки он не делал уже несколько недель, просто забил на них, не до этого. Только странно было то, что родители ничего на это не говорили. Просто принимали это, как должное, и молчали, поддерживали его в особо трудные моменты, напоминали о еде и о сне, кусочек которого вырвать было очень трудно. Мама искренне переживала за него, за его эмоциональное состояние, которое было сейчас крайне нестабильно, Антоша взрывался по поводу и без. Отец стал больше интересоваться сыном, старался чаще спрашивать, как он и не нужна ли какая-нибудь помощь. Но Антону было плевать. Он винил себя в таком отношении к родителям, но ему было слишком все равно на других, его волновало только Саша и то, где он находится. Вновь уплыв в свои мысли, Антон не сразу услышал шум. Он был дома один, родители на свой страх и риск оставили его, уехав в гости, поэтому из квартиры этот звук доноситься не мог. Тяночкин перевёл взгляд на окно. В этот момент туда что-то прилетело, отзываясь характерным ударом о стекло. Голову пронзило отвратительно болью и Антон подошел ближе, открывая створки. Сердце пропустило удар, в голову ударило, будто он затянулся сигаретой и получил дозу никотина, слова застряли в горле. Под окнами стоял Саша. Чёртов Собакин, который месяц шатался не пойми где. Впрочем, ком в горле сразу же пропал, высунувшись наполовину из окна, Антон закричал, что есть мочи: — Собакин, сука! Я спрыгну, блядь!! Спрыгну, если ты сейчас же не позвонишь в домофон!! Эмоции Саши сложно было разобрать в ночной темноте, одного лунного света было недостаточно. Было видно лишь, что Собакин медленно кивнул и двинулся к подъезду. Через несколько минут раздался противный, но в данный момент такой желанный, звон домофона. Антон соскочил с подоконника, подбежав к двери. Руки дрожали, голова гудела, а ноги отказывались держать равновесие. Антон кое-как отпер дверь, стараясь сделать это как можно скорее и не упасть на середине процесса. Дверь распахнулась, на пороге Тоша увидел Сашу. Такого дорогого и желанного весь этот чёртов месяц. Собакин выглядел, как бродяга с большой дороги. Волосы его были грязными и, что странно, был забраны в невысокий хвост на затылке. Одежда местами разорвалась и испачкалась. Лицо белобрысого было осунувшееся и видом не сильнее отличалось от лица самого Антона, что причиняло ещё больше страдания последнему. — Тоша.. - тихим, почти неслышным шёпотом, прохрипел Саша. Его сердце также отдавало болью и тоской, которые раздивались по всему телу, разрывая душу на мелкие кусочки. Он неуверенно протянул руку к шатену, намереваясь дотронуться, но в последний момент, подогреваемый сомнениями и страхом, отдернул руку. — Прости, Тоша, - все таким же тихим шёпотом говорил Саша, не в состоянии поднять взгляд на своего друга. — Мудак. Какой же ты мудак и долбоеб, Собакин, - из глаз Антона лились горячие слезы, контролировать которые он не мог, на это не осталось ни сил, ни какого-либо желания. Он искал его месяц. Месяц не находил себе места от переживаний, волнения и чертового гнева. И все это было ради этой минуты, секунды. Протянув руки с неотвротимым желанием, засевшим где-то в самой глубине мозга, убедиться, что это реальность, шатен ухватился ими за ворот затасканной кофты белобрысого. —... - Антон молчал, стараясь успокоить себя и не дать волю всем своим эмоциям, сдерживаемым все это время. Блядь. Ещё секунда этого молчания со стороны Сашки и он ему вдарит. С кулака, да со всей силы. А потом накричит, чтобы неповадно было пропадать ещё раз. Утянув ошарашенного Собакина за собой, Тоша быстро закрыл дверь и взял друга за руку. — Тебе надо поесть. И в душ. И отоспаться на нормальной кровати. Не думаю, что на улице такая имелась. - тон шатенa выдавал все его настроение в данный момент. Слезы уже перестали литься, а глаза застилала пелена гнева и собачьей радости. А Собакин молчал. Молчал, виновато склонив голову. Слова не шли, объяснения побега - тоже. Тяночкин изучал лицо друга долгие секунды, пока наконец не взял того за руку и не утащил в ванную, оставив там одного. — Тоша.. - начал было Саша, когда Антон вылетел из ванной. В голове набатом била мысль о том, что, вот, сейчас шатен опомниться, осознает, прогонит. Глаза неистово щипали сдерживаемые до этого слезы, которые даже сейчас не могли пролиться. Запрокинув светлую голову к потолку, белобрысый сделал несколько вдохов и выдохов, желая успокоиться, хоть на немного, хоть на пару секунд. Подумать о чем-то ему не дали, дверь в ванную распахнулась. Антон вошёл, держа в руках чистые полоденце и одежду. Тот самый домашний костюм, который всегда носил Сашка, когда приходил на ночёвку. — Чего стоишь, как казни ждёшь? Собакин, у меня к тебе много вопросов, но твоё состояние сейчас важнее, - шатен оставил все принесенные вещи на корзине для белья и подошёл ближе. Собакин, будто очнувшись, заторможенно кивнул, начиная медленно стаскивать с себя одежду. И если привычную зелёную кофту Антон кинул в стиральную машину, то все остальные вещи одним пинком были отправлены за дверь ванной, а в последствии и в помойку. Антон не смотрел, только сидел рядом и слушал, как Сашка пытается помыться. Трясущиеся руки плохо справлялись с пузырьками геля для душа и шампуня, постоянно все валилось из рук, громкими звуками стучав то по полу, то по поверхности ванной. Полчаса. Они провели в ванной полчаса, пока у Тоши в конце концов не лопнуло терпение и он не предложил Саше помочь хотя бы с волосами. И вот теперь они перешли на кухню, где Тяночкин наложил другу еды, причем целую гору. Будто решил, что убить беглеца можно через переедание. — Тоша.. Прости, я знаю, что виноват перед тобой. Я знаю, что поступил, как последний мудак. Я.. Я вернулся. Совсем. И я пойму, если ты сейчас пошлёшь меня на хуй и погонишь взашей, - Саша медленно, но верно впихивал в себя еду, не смея поднимать взгляд на Антона, который стоял рядом и следил за тем, что бы в рот друга попадали все, даже самые маленькие, крошки. — Собакин, меня не интересует твоё самокопание и прочие ментальные проблемы. Пока что, - Тоша вздохнул и наконец сел напротив. Прикрыв глаза, он опустил голову на сложенные перед собой руки и замямлил. Весь уверенный тон, как ветром сдуло. - Почему ты ушёл? Зачем? Что ж я такого натворил, что ты решил вот так вот все оставить? Это из-за того, что было в записке? Я.. Саш, я не знаю, что тебе ответить. Я думал об этом весь месяц, пока искал тебя. Я тоже идиот, раз не могу разобраться в том, что чувствую. Хочется тебя ударить, но в то же время крепко обнять и прижать к себе. Стоило голосу смолкнуть, как на кухне образовалась тишина. Она давила со всех сторон, путая мысли и затягивая горло жгутом, не давая говорить. — Не надо отвечать, - сказал Саша неожиданно серьёзно и, вопреки всем опасениям, протянул руку к голове Тоши, зарываясь кончиками пальцев в густые волосы. - Я не прошу ответа. Если нужно время, чтобы разобраться во всем, то я подожду. Я буду рядом. Клянусь, теперь я буду рядом всегда, куда бы ты ни пошёл, - на измученном лице появилась слабая, до боли знакомая улыбка. Тоша вздрогнул, но поднял голову и также слабо улыбнулся в ответ. Тяночкин верил Собакину, знал, что тот не врет. Ни слова о чувствах, ни слова о побега, наркотиках и прочего дерьма жизни. Этой ночью только крепкий сон в объятиях друг друга, который обоим нужен был весь этот долгий и мучительный месяц.