План-капкан

Салли сидел на краю больничной койки, упрямо глядя на колени. Холодный свет безжалостно обнажал шрамы, что выходили за пределы протеза, пересекали вмятый череп и спускались к шее. Раньше их прятали длинные волосы, хотя бы частично скрывавшие уродство от окружающих. Теперь же его голова выглядела пугающе голой. Процедура была «абсолютно необходимой», сказал врач, равнодушно пожав плечами. Старые травмы, эхо того выстрела из прошлого, требовали нового, более детального сканирования. Датчикам мешали длинные волосы, и их пришлось полностью сбрить. В палате висела тяжелая тишина, нарушаемая лишь назойливым, электрическим гудением лампы под потолком. Стерильный воздух больницы, который раньше терялся в густых волосах, теперь беспрепятственно касался оголённой кожи. Холод казался липким и чужим, заставляя чувствовать себя ещё более уязвимым, чем прежде. Салли не решался поднять руку и прикоснуться. Голубые пряди были для него не просто волосами, а настоящей завесой. Они скрывали отвратительные бугры и впадины с правой стороны черепа, где находились уродливые рубцы. Из-за них его голова казалась настолько чудовищной, что её требовалось прятать от людей. Волосы же спасали от лишних взглядов и маскировали грубые чёрные ремни протеза, крепившиеся за ушами. Салли ощущал себя не просто голым, а вывернутым наизнанку. Каждый шрам на голове, где хирург когда-то пытался собрать его заново, были выставлены напоказ. Он прекрасно это знал, хотя и не смотрелся в зеркало с тех самых пор, как медсестра закончила работу машинкой. Наконец, преодолевая тошнотворное оцепенение, Салли заставил себя поднять руку. Ладонь подрагивала, словно перед открытым огнём, прежде чем обречённо опуститься вниз. Контакт действительно обжёг, ведь вместо привычной мягкости волос, подушечки пальцев скользнули по рубцовой ткани. Она была гладкой и натянутой, отличаясь по фактуре от той, что у него была на лице. Салли судорожно втянул воздух и, не в силах остановиться, провёл выше, туда, где рельеф черепа был нарушен сильнее всего. Пальцы провалились в неглубокую вмятину, нащупывая жёсткий хребет костяного шва. Сама голова не ощутила прикосновения, будто её прикрывал плотный слой ваты. По спине побежали мурашки от того, насколько это было омерзительно и противоестественно. Раньше он старался не думать, насколько отвратительным был его вид без копны волос. А теперь ему какое-то время предстояло с этим жить. Желудок скрутило спазмом. Салли резко отдёрнул руку, будто коснулся ядовитого насекомого. Ему захотелось вытереть пальцы о больничную простыню, содрать кожу, лишь бы стереть это тактильное напоминание о том, насколько он сломан на самом деле. И тут его накрыло запоздалой волной ужаса, которая наконец пробилась сквозь шок. «Зачем я ему позвонил?» Когда Салли только осознал масштаб катастрофы, мир для него покачнулся. Ему было жизненно необходимо услышать родной голос, чтобы не сойти с ума. Тогда он на рефлексе набрал Ларри и от души ему пожаловался. Выболтал всё, заикаясь и глотая слова. На том конце провода на секунду повисла тишина, а потом Ларри привычно хмыкнул, пообещав «притащить после школы самой вредной жратвы, какую только найдёт». Всё остальное время Салли просто просидел в ступоре, находясь вне своего тела и не задумываясь о том, что будет делать, когда друг действительно придёт. И увидит. Он определённо не был готов к тому, что могло произойти в любую минуту. Салли метнул затравленный взгляд на дверь. Ему показалось, или в коридоре действительно раздались шаги? Он узнал бы эту походку из тысячи — шаркающую и уверенную одновременно. Ларри. Острая паника полоснула по нервам. Нельзя. Не сейчас. Не когда он выглядит вот так. Ларри не должен увидеть в нём монстра. Если бы всё было по-прежнему, Салли бы просто поправил волосы, убедившись, что они плотной шторой закрывают правую часть лица и шею. Но сейчас рука, метнувшаяся по привычке к виску, схватила лишь пустоту. Салли дёрнулся. Инстинкт кричал: «Прячься!», но скрыться было негде. Здесь не имелось тёмных углов, капюшона толстовки или спасительной тени. Он судорожно схватился за край казённого одеяла, пытаясь натянуть его выше и укрыться с головой, как маленький ребёнок. Но ткань предательски запуталась в ногах. Дверь распахнулась с грохотом, заставив его застыть в нелепой, сгорбленной позе. Он не успел. — Эй, чувак! Гляди, чё припёр! — голос Ларри, ворвавшийся в палату вместе с запахом дешёвого фастфуда, на долю секунды запнулся, но тут же вернул себе прежнюю громкость, будто случайно проглотив удивление. — Нормальной жратвы у вас тут, конечно, хер достанешь! Салли так и замер, сидя спиной к двери. Пальцы, побелевшие от напряжения, намертво вцепились в край одеяла, что он не смог натянуть на голову, оставшись полностью открытым для взглядов. Ларри увидел лысину. Но он ещё не встретился с главным — тем, какой вид ждал его спереди, на макушке и у лба над протезом. Салли зажмурился, молясь, чтобы у него хватило сил не оборачиваться вечно. В палате повисла оглушительная тишина. Салли перестал дышать, ожидая реакции. Шока. Вопроса. Нервного смешка. Или того хуже — жалостливого вздоха. Но вместо этого раздались шаги, а следом заскрипел стул, который Ларри подтащил к кровати. Прямо туда, где сидел Салли. — Чел, ты чего? Не рад меня видеть? — Ларри звучал так обыденно, словно они прогуливали школу, а не сидели в больнице. — Я тебе жрачку принёс. Между прочим, запрещённую. Салли замер, не веря своим ушам. Ларри продолжил, бодро шурша пакетом. — Если ты против картошки фри, то так и быть, сделаю тебе одолжение и слопаю её сам. Она немного остыла, пока я прорывался через кордоны медсестер. Но всё ещё пахнет божественно. — Он помолчал, видимо оценивая содержимое «запрещёнки», и деловито добавил: — Куру будешь? Только она на самое дно провалилась. Ни слова о голове или волосах. Ларри вёл себя как обычно, будто ничего страшного или странного не произошло. Будто жизнь продолжалась, как ни в чём не бывало. Не поворачиваясь, Салли осторожно приоткрыл глаза. Боковым зрением он увидел Ларри. Он не смотрел на Салли в упор, не пытался заглянуть ему в лицо. А сидел, развалившись на неудобном стуле, и с интересом изучал недра жирного бумажного пакета, словно именно там находился смысл их одностороннего разговора. Вдруг взгляд Салли зацепился за совершенно неуместную деталь. На голове друга была натянута старая, растянутая шапка-бини. Её наличие в принципе не имело никакого смысла. В душной палате, где пахло лекарствами и жареным маслом, она смотрелась так же нелепо, как лыжная куртка на пляже. Вдобавок, Ларри ненавидел головные уборы из-за того, что те ограничивали его свободу. Он натягивал шапку только в двух случаях: когда на улице стоял такой мороз, что птиц сшибало на лету, или когда на него очень сильно наорала мама. Обычно эти две причины каким-то магическим образом объединялись в одну. Но сейчас на улице не было холодно. Да и Лизы рядом не наблюдалось. А Ларри продолжал сидеть в помещении, потея в шерстяной шапке, под которую так тщательно спрятал свои длинные волосы, что их не было видно. Наверняка, чтобы просто не сверкать шевелюрой перед другом, который недавно лишился своей. — Ты… Ты зачем в шапке припёрся? — наконец выдавил из себя Салли интересующий его вопрос. — А, это? — невозмутимо шмыгнул носом Ларри, бросив пакет на тумбочку. — Да чёт… показалось, что дует. Сквозняки, знаешь ли. Опасное дело. Последние мозги отмёрзнут. Это звучало настолько неправдоподобно и неправильно, что Салли не выдержал. Любопытство и абсурдность ситуации победили страх. Всё ещё чувствуя себя так, будто с него содрали кожу, он медленно развернулся, чтобы убедиться, что друг не паясничает. Ларри поднял на него глаза. Его взгляд скользнул выше, по голому черепу, беззастенчиво оглядывая каждый бугор, вмятину и белёсый шрам, которые теперь были безжалостно выставлены напоказ. Салли внутренне сжался. Он ждал, что улыбка друга вот-вот дрогнет, сползёт и сменится гримасой жалости или, что хуже — отвращения. Но лицо Ларри не изменилось. В его глазах не мелькнуло ни тени шока — в них всё так же плясали знакомые озорные чёртики, словно смотрел он не на последствия страшной травмы, а на самую обычную вещь в мире, задумав какую-то шалость. Ларри увидел всё, но ему было абсолютно плевать. — Не веришь мне, да? — он нарочито задумчиво возвёл глаза к потолку, словно там, среди плиток, был написан сценарий их дальнейшего разговора. Перевёл взгляд на свои кеды. Поскрёб подбородок, выдержав театральную паузу. И наконец, выдал, откидываясь на спинку стула. — Да, блин… Жарко тут у вас. Просто ад. Ларри ухватился за край бини обеими руками. И рывком, театрально, будто фокусник, стянул её с себя. — Вуаля! Салли перестал дышать. Волос у Ларри не было. Вообще. Вместо привычной копны блестел гладкий, ровный череп. Без тяжёлой тёмной завесы физиономия Ларри изменилась до неузнаваемости. Его уши, которые раньше никто толком не видел, вдруг оказались большими и торчали в разные стороны, точь-в-точь как ручки у кастрюли. А фирменный длинный нос теперь, на фоне совершенно лысой головы, казался просто бесконечным, доминируя на этом новом, незнакомом и до смешного нелепом лице. Ларри провёл ладонью по своей макушке с громким шуршащим звуком и широко, во весь рот ухмыльнулся. — Ну? — спросил он, пошевелив оттопыренными ушами. — Скажи честно, я похож на инопланетянина или на сбежавшего зэка? Шок был настолько сильным, что вытеснил стыд. Салли даже забыл о своём желании спрятаться. Он рывком сел на кровати, уже не заботясь о том, что одеяло окончательно сползло на пол. Всё его внимание теперь было полностью приковано к другу. — Ты чего наделал?! — с ужасом выкрикнул Салли. — Зачем?! Ларри лишь дёрнул плечом, продолжая ухмыляться, но было видно, как у него неосознанно дрогнул уголок губ. ​— Они же… — Салли беспомощно взмахнул руками в сторону Ларри, не в силах подобрать слова, чтобы обозвать ситуацию и его самого. — Как же так… Почему? Перед глазами вспыхнуло яркое воспоминание: долгие вечера на диване, мерцание экрана и тяжесть этих волос в ладонях. Жёсткие густые пряди, которые совсем не походили на его собственные. Касаться и перебирать их было лучшим лекарством от любой тревоги и самым уютным ритуалом в мире. ​Образы проносились с пугающей скоростью. Ларри, яростно трясущий головой под риффы Sanity's Fall. Ларри, гордым, привычным движением откидывающий чёлку со лба. Ларри, для которого грива была такой же непробиваемой броней, как для Салли — его протез. Добровольно лишиться её было чем-то неправильным. Бессмысленным. Ларри не должен был уродовать себя. — Ты же любил их, — тихо, почти с болью добавил Салли, глядя на нелепо торчащие уши друга, которые раньше надёжно скрывались волосами. — Отращивал… Они были такими длинными и красивыми… Зачем? Поступок Ларри ощущался предательством, совершённым против самого себя. Его густая, непослушная грива с тёплым, живым запахом кожи казалась целой вселенной. А теперь её просто не стало. Осознание ударило Салли под дых. Он сделал это. Ради меня. Этот невозможный, чёртов идиот побрился налысо. Чтобы Салли не ощущал себя единственным уродом в комнате. Чтобы они снова были «вместе», даже в этом. Салли осёкся и уставился на Ларри, забыв, как моргать. В груди разрасталось горячее, щемящее чувство, от которого хотелось выть. — А чё? — Ларри невозмутимо сунул руки в карманы джинсов и пожал плечами, всем своим видом показывая, что вообще не видит проблемы. — Я всё равно голову мыть не хотел. Шампунь кончился, а идти в магазин было лень. Типичная для Ларри отмазка, пробила стену шока куда лучше любых утешений. Салли издал странный звук — что-то среднее между всхлипом и смешком. Тугая, звенящая струна, державшая его на взводе, с треском лопнула. ​Он хотел поддержать шутку, отметив вслух, что Ларри теперь похож на ощипанного стервятника, но горло перехватило спазмом. Вместо смеха вырвался задушенный, хлюпающий звук. Плечи дёрнулись и мелко задрожали. ​Ларри не мог видеть глаз Салли, ведь протез надёжно хранил его личные тайны, оставаясь пугающе неподвижным куском пластика. Но он услышал влажный всхлип, который эхом отразился под маской. ​Ухмылка Ларри мгновенно погасла, сменившись неподдельной растерянностью. ​— Эй, Сал… — он испуганно подался вперёд, чуть не опрокинув стул, пытаясь заглянуть в тёмные прорези протеза, чтобы понять, что происходит. — Блин, чувак, ну ты чё… Не надо… Волосы — не зубы, отрастут ещё… Салли яростно мотнул головой. Горячие слёзы, которые никто не должен был видеть, предательски скатились по щекам под пластиком, скапливаясь где-то у подбородка. Он судорожно прижал ладонь к поверхности протеза, словно пытаясь удержать лицо на месте, чтобы оно не рассыпалось окончательно от переполнявших его чувств. ​— Ты… — выдавил Салли, глотая слова от нахлынувшей нежности, смешанной с болью. — Ты… просто невероятный придурок. Ларри замер, моргнул, а затем с шумным облегчением выдохнул, обмякнув на стуле. — А, ну это-то понятно. Америку открыл, блин. Напугал только жесть как, — буркнул он и тут же полез в рюкзак, валявшийся у ног, явно решив закрепить успех и окончательно отвлечь друга. — Короче, зырь сюда. Я знал, что ты будешь скучать по гриве, поэтому… — он завозился с замком. ​И вытащил большой прозрачный пакет с застёжкой. Внутри тёмным, спутанным комом лежали его волосы. Отрезанный хвост свернулся там, как спящий зверёк или улика с места преступления, которую почему-то забыли сдать в полицию. ​Салли от шока даже всхлипывать перестал, уставившись на этот жутковатый трофей, не понимая, смеяться ли ему или срочно звонить санитарам. ​Довольный произведённым эффектом Ларри встряхнул пакетом. ​— Хочешь, парик тебе из них замутим? Ну, пока свои не отрастут. ​— А ты маме сказал? — сипло спросил Салли, всё ещё таращась на неожиданный подарок. Зато истерика отступила почти сразу, сбитая с толку жертвенностью поступка и абсурдностью происходящего. ​— Не-а, — беззаботно отмахнулся Ларри. Он по-хозяйски пересел со стула на край койки, отчего матрас жалобно скрипнул, и это движение окончательно разрушило невидимую стену между ними. — А ей-то они зачем? У неё свои есть. ​— Ты же говорил, что просто волосы мыть не хотел, — напомнил Салли, напоследок шмыгнув носом. — Ну, да. ​Ларри снова ухмыльнулся, но на этот раз мягче и без прежней клоунады. А потом сунул пакет Салли прямо в руки, невесомо коснувшись его пальцев. ​— Вот ты их и помоешь. Когда домой вернёшься. Салли машинально сжал гладкий пластик пакета, не зная, как ему реагировать на такую невиданную щедрость. Ситуация казалась совершенно бредовой: сидеть в больнице, стискивая в руках отрезанные волосы дорогого человека, пока тот, сверкая лысиной, рассуждает о практической пользе содеянного. Заметив удивление друга, Ларри ещё больше воодушевился. Очевидно, он принял шок за благоговейный трепет перед его гениальностью. — Ты чё завис, бро? Это ж потрясный план-капкан, — продолжил Ларри, наклоняясь ближе и понижая голос до заговорщицкого шёпота, от которого по спине побежали мурашки. — Прикинь! Где бы ты ни был, с тобой будет частица меня. Как оберег от всего хренового! Он ткнул пальцем в пакет с волосами, который Салли всё ещё сжимал, как священную реликвию, а затем легонько коснулся его плеча, возвращая в реальность. — Он будет защищать тебя от чужих взглядов. Как шлем. И всегда будет напоминать, что я рядом. Ну, до тех пор, пока твоя грива заново не отрастёт. Он пожал плечами, словно предложил самое логичное решение в истории человечества. Странная, тягучая волна жара медленно разлилась в груди Салли, вымывая липкий, ледяной стыд, который сковывал его последние часы. Ларри выглядел совершенно нелепо, походя на эльфа-переростка из-за своего выдающегося носа и торчащих ушей. Но при этом он казался самым прекрасным существом на свете. И лучшим, что случилось с Салли в его переломанной жизни. Красота Ларри была не в роскошных волосах, в которые Салли так любил зарываться пальцами. Не в симметрии черт, не в милой родинке под глазом. А в этой неловкой, грубоватой искренности. В том, что он без колебаний взял машинку и снёс всё под ноль, просто чтобы Салли не чувствовал себя одиноким в своём уродстве. ​Ларри почесал гладкий затылок, смутившись под пристальным, немигающим взглядом глазниц протеза. Его уши предательски покраснели, а фирменный «шнобель» смешно наморщился. Он всегда терялся, когда Салли смотрел на него вот так. ​— Правда, я хер знает, как парики делают, — честно признался он, нарушая тишину, которая становилась слишком громкой. — Но Тодд стопудово в курсе. Он у нас типа умный, разберётся. ​Салли продолжал смотреть в его тёмные, добрые глаза, в которых не было ни капли осуждения. Он видел Ларри насквозь. Видел его огромное глупое сердце, которое билось настолько открыто, что заглушало назойливое гудение больничной лампы. ​И как такого было не любить? Тишина в палате стала вязкой, почти осязаемой. Поняв, что его обычные трюки не работают, а Салли продолжает молча пялиться, Ларри окончательно смутился. Его показная бравада начала давать трещины, осыпаясь, как старая краска. ​— Чё молчишь-то? — заёрзал он, отведя взгляд к окну. — Идея — говно, да? Я так и знал, бред какой-то… ​Салли медленно покачал головой. Слова застряли в горле, перекрытые комом такой острой любви и благодарности, что она ощущалась почти как физическая боль. ​Не в силах больше выдерживать дистанцию, он подался вперёд и уткнулся протезом в плечо Ларри. Туда, где пахло улицей, табаком и тем особенным, родным теплом, которое всегда ассоциировалось с домом. Он вжался в него, как напуганный ребёнок, ищущий защиты от кошмара, подставив под удар изувеченную голову, которую так боялся показать минуту назад. ​Смотри. Вот он я. Весь тут. Без защиты. ​Он ждал, что Ларри замрёт. Что его руки неловко зависнут в воздухе. Но тот не колебался ни секунды. Он сгрёб Салли в охапку, крепко, до хруста рёбер, словно пытаясь вплавить его в себя, а потом просто наклонил голову. ​Салли почувствовал горячее дыхание на своей макушке. А в следующую секунду — прикосновение. ​Ларри поцеловал его. Прямо туда. ​Прижался губами к самому страшному месту — к бугристой впадине на правом виске, где кожа была натянута прямо на кость. Туда, где он сам у себя вызывал лишь омерзение. Туда, где Салли не должен был чувствовать ничего. Чмок. ​Громко и звонко. ​Оглушительно, словно выстрел, но при этом безумно нежно. Без священного трепета или брезгливости. Так, как обычно целуют ушибленное место, чтобы оно наконец «перестало болеть». ​— Вот, — пробурчал Ларри куда-то в район изувеченного темени, не отстраняясь и согревая дыханием холодную, шрамированную кожу. — Сопли только об толстовку не вытирай. Она чистая. Почти. ​Салли издал тихий, прерывистый вздох, который был наполовину смехом, наполовину всхлипом. Пальцы сильнее вцепились в ткань на спине Ларри, притягивая его ещё ближе, если это вообще было возможно. В груди у него будто распустился тугой узел. ​— Спасибо… — едва слышно шепнул он, вкладывая в это слово всё, что не мог сказать вслух. ​Большая, тёплая ладонь Ларри легла ему на макушку, накрывая уязвимое место. Пальцы прошлись по шрамам — бережно поглаживая, словно безмолвно говоря: «Я люблю тебя любого. Особенно такого». ​— Забей, чел, — тихо ответил Ларри, прижимая голову Салли к своей груди, где гулко стучало сердце. ​Они сидели так, не двигаясь, в окружении унылых больничных стен и запаха остывающей картошки фри. Два лысых подростка против целого мира. ​И впервые с того момента, как медсестра сбрила последнюю прядь, Салли больше не чувствовал себя голым и уродливым. ​Он чувствовал, что его видят. ​И очень-очень сильно любят.