aimer

      Гарри Поттер не знал французского, и в принципе, это не было большой проблемой для героя. Драко Малфой отлично владел французским, и это была огромная проблема для «Национального Героя». Вернувшись на восьмой курс после войны, все факультеты задумались о том, что слизеринцы позабыли английский, окончательно стали асоциальны и стресс ударил их нехило. Они все использовали второй язык подземного факультета — французский. Они на нем говорили, писали записки, даже код от их комнат разрешили перенести на манер языка любви. Даже с гриффиндорками ругались они на нем.       На самом деле перепалок становилось меньше, идеальный акцент слышался еще реже и иногда казалось, что весь факультет, в особенности некогда серебряное трио, а вернее то, что от него осталось, вымерло. Они все стали дикими, не входили в социум, общались только между собой. По-настоящему неразделимы стали Малфой и Паркинсон. Их визгливые утонченные голоса, которые разливались огнем по разуму победителей, наполняли большой зал и общие занятия. На английском их голоса звучали абсолютно не так. На чужом языке они вгрызались на подкорку, Гарри было тяжело дышать, когда слышал, как ненавистные аристократичные губы, совсем рядом с ухом Панси, произносили: — aimer. Поттер не знал почему, но это слово прожигало его изнутри, и вот, он не понимал, как вся его тетрадь по зельям, урок на котором заклятый враг сидел аккурат перед ним, была исписана этим словом. С тысячей и одной ошибкой, ведь Гарри не знал, что оно означает. Как оно пишется. Но подозревал, что в свой адрес не услышит его никогда. Как будто оно означало, что-то сокровенное и почти невесомое, то, что слышала после войны только Паркинсон. Двое оставшихся сирот, у которых не было никого кроме друг друга. Против которых был целый мир, и мир, против которого они стояли, держась за руки. — Держи, Гарри. — Гермиона протянули своему другу новый лист бумаги, но встретив непонимающий взгляд боевого товарища, она одними глазами указала вниз, на вновь исписанный этим треклятым словом листок. Конечно, такой сдавать учителю нельзя было. — Прости, Герм, я просто… — начал было оправдываться Поттер, а рука невольно обводила пером aimer. Его глаза были уставлены куда-то в пол, а разум сконцентрирован на том, чтобы пытаться понять хоть слово из разговоров парты впереди. — Не важно, Гарри, ты загрузился. — Подруга отвернулась к окну и ее голос прозвучал намного тише. Гермиона не понимала такой одержимости друга и считала все это каким-то отчаянным наваждением, которое никак не могло спасть. — Спрячь быстро, чтобы Рон не увидел, а то ты знаешь, что начнется. После победы над Волан-де-Мортом прошло уже около полугода, но Рон Уизли никак не мог отойти от темы и разделения людей на «наших» и пожирателей. Несмотря даже на то, что Детей Пожирателей оправдали, ведь они не могли сами принимать выбор. Все взрослые пожиратели были удостоены Поцелуя, поэтому кто-то, например Гарри, сочувствовал им. Гермиона же выражала показное равнодушие, понимала, что не может простить, но может понять. Рональд не мог ни понять, ни простить. Он еле как смог снова смотреть на лучшего друга, который выступал в защиту этих подонков. Рон не устраивал темные и открытые перепалки только по огромной мольбе Гермионы, которая спросила лишь: «Если бы твоим родителям угрожала смерть, ты бы тоже не принял метку? Я бы приняла». Одержимость Поттера Малфоем заставляла Рона сжимать кулаки. Ни он, ни Гермиона не верили в то, что Гарри просто ненавидит хорька и подозревает в чем-то. Особенно после сцены в суде, где после слушанья, перед объявлением приговора, Уизли нашел Поттера в туалете с развязанным галстуком и испариной, который шептал лишь одно, как заведенный, опирая голову о кулаки — лишь бы оправдали. Тогда он не сказал ему ни слова, просто долго стоял и смотрел, внутри него что-то треснуло. Спустя несколько невыносимо долгих минут, он развернулся и ушел искать Гермиону, которая упорно доказывала Робардсу, что лучше ловить настоящих преступников, а не тех, кто даже по закону еще не является полностью ответственным за свои действия. Рон почувствовал себя одиноко. Он в полной комнате людей. Они считают его героем, они его любят, у него прекрасная семья, друзья. Но его девушка, и лучший друг (практически брат) сейчас были не с ним, и болели не за него, а против. Находясь духом рядом с тем, кто причастен к убийству одного из самых близких им людей. Но сам Гарри не признавал своих чувств никогда. Ни когда, спасал его из адского пламени, ни когда искал его по всем закуткам Хогвартса, ни когда оправдывал его в суде, причем если. Речь в защиту других детей была максимум по две минуты, в защиту хорька она длилась минут тридцать, судья несколько раз начинала говорить, что «Спасибо Поттер», но Гарри все не унимался, ведь хорек, нет, Малфой, нет, Драко, не виновен! Также Гарри не понимал своих чувств, и краснел, и молча улыбался под вспышки журналистов, когда Драко выходил из здания суда. Также он их не признавал и когда на следующий день пытался спасти хотя бы Нарциссу от Поцелуя. И когда стоял у дверей поместья вражеского поместья, не в силах заявить о своем присутствии, чтобы извиниться, что не смог оправдать хотя бы мать и принести свои искренние соболезнования. Также он не принимал их, когда начал покупать учебники по французскому и выписывать на слух все слова, которые только мог расслышать или прикинуть из чужих разговоров. Он не признавал их, но когда в компании заходила речь о Малфое, Рон молча уходил, а Гермиона нежно гладила Гарри по плечу и говорила, что он загрузился. Другие же учащиеся боялись и слова сказать о Ледяном принце в присутствие героя. Даже учителя на совместных парах были к Драко более добры и снисходительны, чем должны были. С тех пор Драко сильно изменился, и сейчас не про язык изъяснения, а в принципе. Его взгляд стал еще темнее, но при этом боле стеклянным и ясным, совсем как когда-то у Люциуса. Волосы он отрастил и его локоны были почти по плечи. Он стал их заправлять за уши, и Гарри клянется, что не облизывает языком губы в момент, когда какая-то прядь выбивается из общей композиции. Гарри клянется, что не винит себя больше за то, что всё, что осталось от Люциуса — взгляд у его сына. Драко стал более изворотливым и спокойным, но можно лучше сказать, что нелюдимым. Его вообще перестали замечать. Как бы громко он не смеялся, не обсуждал с Паркинсон чтобы то не было на другом языке. Такое чувство будто его слышал только Поттер. Драко ловко сбегал от него всегда. Изворачивался, когда герой пытался дотронуться до его плеча на переменах, окликнуть в столовой, даже когда заявился в подземелья якобы по просьбе Макгонагал. Он всегда как-то нагинался, поворачивался, и фразы пролетали мимо него. Как будто они существовали в разных, параллельных мирах, и Драко его попросту не видел. Что от него хотел сам Гарри — герой не знал. Он просто чувствовал физическую потребность понимать его. Если ему нельзя находится рядом, он хочет хотя бы понимать его, что он говорит. Что говорит ему Паркинсон. С чего он смеется, с чего грустит, что они обсуждают. Но чем ближе Поттер подходил, тем сильнее наклонялся Драко, чтобы избежать прикосновения. Но на зельях это было бы нереально сделать. Он находился буквально в десяти сантиметрах от национального достояния. Гарри протянул руку, чтобы коснуться плеча некогда врага, и когда до теплого старого но аккуратного кашемира оставался всего миллиметр, прозвенел звонок, и слизеринец, не ожидая ни секунды, подскочил в обход гриффиндорской руки и, схватив сумку, умчался из кабинета, сверкая непонятно от чего покрасневшими ушами. Гарри так и застыл с вытянутой рукой, даже не заметив, как Паркинсон ухмыльнулась на эту немую сцену, устремившись за лучшим другом. — Combien de temps vas-tu l'éviter? [Долго ты собираешься его избегать?] — еле догнав друга спросила слизеринка, параллельно пытаясь отдышаться. Все-таки с ее ростом, успеть за длинноногой ланью Драко Малфоем было непросто, особенно когда он пытался скрыться. — Tant que mes jambes peuvent marcher [пока мои ноги могут ходить]. — Пренебрежительно бросил Драко, даже несмотря на подругу, и дальше молча пошел по коридору в поисках следующего кабинета, где пара пройдет, слава богу, без геройской ауры.