Первый снег

Первый снег

      ДЕКАБРЬСКИЙ ВЕЧЕР спустился на город не спеша, укутывая его в прохладную, бархатистую темень, которая казалась не пустотой, а неким ожиданием, наполненным тихим гулом. Воздух, еще недавно сырой и промозглый, внезапно застыл, налившись особой, леденящей чистотой, и в этой кристальной тишине началось таинство — с небес, словно сбросив с себя невидимые пуховые перины, медленно и величаво поплыли первые снежинки.       Они были робкими пионерами зимы, отдельными, почти стеклянными звездочками, кружившими в немом балете. Но вскоре их смелость росла, и они уже падали густым, частым кружевом, превращаясь в настоящую метель, пусть и тихую, и беззвучную. И главными свидетелями этого преображения стали уличные фонари. Их свет, обычно привычный и будничный, преобразился волшебством снегопада. Каждый фонарь становился сердцем маленькой вселенной: под его оранжевым, тепло-медовым куполом мириады снежинок оживали. Они не просто падали — они танцевали, подхваченные невидимыми потоками воздуха, они мерцали, словно микроскопические алмазы, они устремлялись ввысь, обманывая гравитацию, и, наконец, невесомо ложились на асфальт, тротуары и ветви деревьев, что уже начинали одеваться в пушистые, невесомые мантии.       Город, за минуту до этого серый и уставший, вдруг вздохнул полной грудью, преображаясь в живую иллюстрацию к рождественской сказке. Витрины магазинов, еще днём казавшиеся просто выставкой товаров, теперь горели как драгоценные ларцы. Гирлянды, обвивавшие деревья и фасады, зажигали свои разноцветные огоньки, и их отражения дробились в мокром асфальте и в падающем снеге, создавая ощущение, что весь город опутан сияющей паутиной. Повсюду царила предпраздничная суета, но это была не раздражающая спешка, а скорее приятное, бодрящее оживление. Из распахнутых дверей кафе и кофеен вырывались теплые, сытные запахи глинтвейна, корицы и свежей выпечки, смешиваясь с морозной свежестью.       Жители города, казалось, сбросили с себя осеннюю апатию. Они выходили на улицы, и у каждого было своё, важное дело в этом общем празднике. Пары, крепко взявшись за руки, неспешно прогуливались по аллее, ловя снежинки на варежки и беззаботно смеясь. Родители с серьезным видом несли домой нарядные елки, от которых тянуло хвойным, смолистым духом, предвещающим скорое чудо. Кто-то спешил с огромными пакетами, из которых торчали свертки в блестящей бумаге, а кто-то просто стоял с поднятым к небу лицом, закрыв глаза, позволяя снегу касаться кожи, и в эти мгновения на их лицах появлялась умиротворенная, детская улыбка.       Но главными волшебниками и ценителями этого вечера, безусловно, были дети. Для них первый снег был не просто погодным явлением, а настоящим чудом. Малыши, пухлые, как мишки, в своих комбинезонах, неуклюже подпрыгивали, пытаясь поймать ладошкой целую снежинку, а потом с восторгом разглядывали ее сложную, неземную красоту, пока она не превращалась в каплю. Ребята постарше уже вовсю лепили первых, еще неказистых снеговиков, втыкая вместо носа веточки и находя для глаз камушки. Их звонкие, радостные крики: «— Мороз и солнце, день чудесный! — кричал отличник у порога школы. — Да иди ты на хер, друг прелестный! — кричал парнишка, окунув отличника лицом в сугроб.» — разносились по улицам, становясь саундтреком этого вечера. Где-то уже завязалась первая шальная снежная битва, и белые комья, рассыпаясь на лету, попадали в смеющихся прохожих, и те лишь отряхивались и улыбались, не в силах сердиться.       Этот предновогодний вайб был ощутим почти физически — он витал в самом воздухе, пропитанном ароматом хвои и мандаринов, он пульсировал в ритме мерцающих гирлянд, он звучал в доносящейся из радиоприемников песне «Last Christmas» и в счастливом смехе. Это было чувство всеобщего, почти осязаемого ожидания. Ожидания чуда, перемен, нового начала. Мир за окном становился мягче, добрее, укрываясь белым одеялом, которое скрадывало острые углы и приглушало городской шум. В этот вечер казалось, что все обиды могут быть прощены, все надежды — сбудутся, а самое главное волшебство уже стучится в дверь, нужно лишь замедлиться, посмотреть вокруг и увидеть, как под танец снега в свете фонарей рождается новая, чистая страница года, полная обещаний и света.       В то время как город внизу предавался коллективному восторгу, на одном из балконов царила своя, частная и совершенно отдельная вселенная. Невелин стояла, закутавшись в огромный, до пят, кашемировый плед болотистого цвета. Её белоснежные волосы были заплетены в растрепанную косу, из которой уже норовливо выбились пряди, серебрящиеся в свете, идущем из комнаты общежития. А её глаза, ядовито-зеленые, с выражением глубокого, натренированного годами скепсиса, рассматривали художество, появившееся на идеально белом полотне снега под её балконом.       Кривыми, но на удивление размашистыми буквами кто-то вывел: «Выходи гулят!», а рядом белело маленькое, корявое сердечко. Оно было далеко от идеала, скорее похожее на слегка сплюснутый блин с вмятиной внизу, но в этой несовершенности была какая-то трогательная, согревающая душу искренность.       Рядом с эпицентром этого творческого порыва, беззаботно пиная носом ботинка остатки снега, сметенный в процессе письма, стоял виновник — Николас. На нём была тёмная куртка, наглухо застёгнутая, а щёки горели румянцем — то ли от мороза, то ли от смущения.       Невелин склонила голову набок, её губы тронула едва заметная усмешка.       — Полагаю, это новый перформанс в стиле «неопримитивизм»? — прокричала она вниз, и её голос, хрипловатый и насмешливый, прорезал морозную тишину. — Или крик души? В любом случае, орфография у тебя хромает меньше, чем это сердце. «Гулять» через мягкий знак, кстати.       Ник поднял голову. Его лицо озарила наглая ухмылка.       — Это не опечатка, это авторский стиль! — парировал он. — Я передаю смятение чувств и хрупкость момента. А сердце такое кривое, потому что оно билось неровно, пока я его вытаптывал. Романтика, ты не понимаешь.       — Романтика — это когда горячий чай и под пледом сидишь, а не когда в сугробе стоишь, рискуя подхватить воспаление легких в эстетических целях, — отчеканила Невелин, но кончик её носа, покрасневший от холода, выдавал, что она простояла здесь уже не одну минуту.       — Скучно! — Ник раскинул руки, словно принимая аплодисменты невидимых зрителей. — Ты вся в своей башне из слоновой кости, а тут жизнь! Первый снег! Магия! Вон дети уже второго снеговика лепят, а у одного, кажется, уже есть криминальное прошлое — он украл морковку у соседского снегиря.       — Я наблюдаю за магией с высоты птичьего полёта и в тепле, — парировала она. — И, судя по всему, именно ты и есть тот самый «криминальный элемент», испортивший идеальный снежный покров.       — Я его не испортил, я его одушевил! — Ник сделал несколько преувеличенно театральных шагов по кругу, оставляя новые следы. — Видишь? Это танец радости. А теперь выходи и попробуй повторить. Соревнование по снежному степу. Приз — глинтвейн в той кофейне, где ты, между прочим, набила лицо брату Лесли.       Невелин фыркнула, плотнее закутываясь в плед.       — Мой балетный век прошёл в пять лет, когда я поняла, что пуанты — это садизм, прикрытый шёлком и розовыми пачками. А глинтвейн я могу заказать на дом, не промочив при этом тапки.       — Тапки? — Ник притворно ужаснулся, схватившись за сердце. — Да ты просто мещаночка в красивой обертке! Настоящие ценители первого снега должны ощутить его хруст под подошвой ботинок, его холод на щеках и его предательскую способность залетать за воротник, вызывая неподдельные, дикие эмоции! Представляешь?       Он замолчал, поднял с земли пригоршню снега и слепил из него небрежный ком.       — Смотри, — его голос вдруг стал тише, но насмешка в нём не угасла, а лишь сменилась теплым, флиртующим вызовом. — Я сейчас запущу этим комом точно в перила твоего балкона. Если попаду — ты спускаешься. Если промахнусь… Ну… Значит, ты всё равно спускаешься, потому что будешь чувствовать себя виноватой за сломанную самооценку гениального скульптора и поэта.       Невелин медленно, с наслаждением протянула руку из-под пледа и поймала медленно падающую снежинку. Она была идеальной шестиугольной звездочкой.       — Твои навыки скульптора, как я вижу, ограничиваются кривыми сердцами, — сказала она, рассматривая снежинку на своём безымянном пальце. — А поэтические способности... «Выходи гулят!» — это даже не хокку, это какое-то лозунговое искусство.       — Зато от души! — не сдавался Ник. — А твоё идеальное, стерильное наблюдение со стороны? Оно тебе ничего не даст, кроме насморка от сквозняка с этого балкона.       Снежинка на пальце растаяла, превратившись в крошечную каплю. Невелин вздохнула, и из её рта вырвалось маленькое белое облачко. Этот идиот был по-своему невыносим. И по-своему прав.       — Ладно, — сказала она с таким видом, словно делала ему одолжение государственной важности. — Только ради того, чтобы лично оценить масштаб художественного вандализма. И чтобы спасти твою самооценку от неминуемого краха после броска. Жди. Но если на мне не будет ни одного сухого места, глинтвейн я вылью тебе на голову.       Ник торжествующе подбросил снежный ком в воздух и поймал его.       — Вот это по нашему! Только плед свой не забудь. А то я, как джентльмен, потом буду вынужден отдать тебе свою куртку, а сам замерзну, превращусь в ледяную статую, и на утро дети будут лепить мне кривую, но очень душевную пару из моего ледяного сердца.       — Мечтать не вредно, — бросила через плечо Невелин, уже исчезая в дверях балкона, но он знал — она улыбалась. Той самой, умиротворенной, детской улыбкой, которую дарит только первый снег и навязчивый, но такой желанный дурак под балконом.

Её дурак.

      Дверь с балкона закрылась, оставив Николаса наедине с его кривым сердечком и стремительно нарастающим ощущением холода в кончиках пальцев. Торжествующая ухмылка медленно сползла с его лица, уступив место глуповатой и довольной улыбке. Она согласилась. Ну, почти. Сказала «жди». А это в её исполнении было равносильно страстному согласию.       Внизу, под балконом, располагался узкий проулок, где предприимчивый местный житель прибил к забору кривую табличку из обрезка ДСП с надписью: «ОСТОРОЖНО! ЗЛЫЕ БАБКИ И БЕШЕНЫЕ СОБАКИ!». Блатсов, засунув руки в карманы и переминаясь с ноги на ногу, принялся её изучать с видом искусствоведа в провинциальном музее.       А наверху, в своей комнате в общежитии, Невелин отбросила кашемировый плед на кровать. Комната была такой же строгой и минималистичной, как и её владелица: идеальный порядок, книги на полках, выстроенные по алфавиту и росту, и ни одного лишнего предмета. Сейчас этот порядок был нарушен. Она открыла шкаф, и её ядовито-зелёные глаза скептически скользнули по содержимому.       Тёплые вещи...       Это было не её амплуа. Её стиль можно было охарактеризовать как «интеллектуальный аскетизм с налётом ведьминской эстетики». Чёрное, серое, тёмно-зелёное. Всё. Она с неохотой вытащила толстый тёмно-серый свитер и утеплённые джинсы. Процесс одевания превратился в некое ритуальное действо, полное внутреннего протеста. Каждый предмет одежды она мысленно сопровождала саркастическим комментарием.       «Если надену штаны потеплее, значит будет удобнее отбиваться от назойливых идиотов,» — подумала она, натягивая джинсы. — «Свитер... чтобы скрыть лёгкое волнение, которое, разумеется, вызвано исключительно резким перепадом температур.»       Минуты текли, а Ник на улице начинал по-настояпенно замерзать. Он пританцовывал на месте, похлопывая себя по бокам, и его дыхание превращалось в густые клубы пара. Взгляд снова упёрся в злополучную табличку. Терпение лопнуло.       — Эй, снежная королева! — крикнул он, подняв голову к тёмному окну. — Я тут прочитал местную доску объявлений! Не хочешь прокомментировать? Здесь ищут бешеных собак! Это не твою стаю, часом, разыскивают? Может, сдать тебя за вознаграждение? Хватит на два глинтвейна!       Окно распахнулось так резко, что стекло задребезжало. В проёме, озарённая светом из комнаты, возникла Невелин. На ней был свитер, а в руках она держала объёмную дублёнку, которую явно собиралась накинуть.       — Николас, — её голос прозвучал сладко и ядовито. — Если здесь и есть что-то бешеное, так это твоя фантазия. И твоя настойчивость, напоминающая поведение цепного пса. Моя «стая», как ты изволил выразиться, в полном составе и на месте — это я, мой сарказм и моё непреодолимое желание сейчас захлопнуть это окно и принять ванну в кипятке. Но я милосердна. И потому готова сдать тебя за бесплатно, просто чтобы избавить город от источника визуального и фонетического шума.       Ник расцвёл. Её колкости были для него как бальзам на душу.       — Визуального шума? — возмутился он, театрально указывая на своё творение в снегу. — Я тут шедевр создал, а ты — про шум! Это авангард! Это лэнд-арт! А фонетический шум — это твой хриплый голосок, который я, кстати, готов слушать бесконечно, даже если ты будешь читать мне инструкцию к стиральной машине. Одевайся уже, а то твой «цепной пёс» превратится в собаку-мороженое. Лапы у меня уже синие.       — Прекрасная новость, — отозвалась Таведин, исчезая из окна, чтобы накинуть дублёнку. — Замёрзнешь — станешь частью инсталляции. Назовём это «Ожидание в стиле неопримитивизма».       Через пару минут дверь подъезда со скрипом открылась, и на пороге возникла она. Закутанная в тёмную дублёнку, с белоснежными прядями, выбившимися из косы, и с выражением лица, говорящим: «Внимание! Ведьма не в настроении!».       Ник сиял, как тот уличный фонарь за его спиной. Он сделал шаг вперёд, широко улыбаясь.       — Ну что, пошли гулят? — протянул он руку.       Невелин медленно надела перчатку, давая ему понять, что рукопожатия не будет.       — Если ты ещё раз произнесёшь это слово, наш «гулят» закончится тем, что это сердечко, — она мотнула головой в сторону снежного рисунка, — придётся выкапывать из-под тебя. Понял?       — Понял, понял, — засмеялся Ник, не унывая ни секунды. — Тогда пошли... на прогулку, остролистая королева сарказма. Твои слуги уже заждались.       — Мой единственный слуга, — поправила она, шагая по хрустящему снегу и с наслаждением отмечая, как Ник тут же засеменил рядом, — это здравый смысл. И то, он сегодня взял отгул. Иди уже, грешник, греться своим глинтвейном. И чтоб с апельсином. И с палочкой корицы. Без палочки — это просто подогретое пойло.       Таведина едва успела насладиться первым хрустом снега под подошвами своих изящных, но практичных ботинок, как её руку, только что защищённую перчаткой, внезапно схватила холодная и настойчивая ладонь Николаса.       — Что за ху... — начала она, но её слова утонули в порыве ветра и стремительном рывке.       Вместо того чтобы двинуться в сторону уютно светящейся витрины кофейни, Ник, словно сорвавшийся с поводока щенок, потащил её в совершенно противоположном направлении — туда, где за поворотом улицы темнели огни парка.       — Блатнов, ты куда?! — её голос прозвучал резко, но без настоящей ярости — скорее с изумлённой досадой. — Наше соглашение включало в себя глинтвейн, а не кросс по пересечённой местности с элементами похищения!       — План изменился! — отозвался Ник, не замедляя хода и ловко лавируя между редкими прохожими, которые озадаченно оборачивались им вслед. — В кофейне ты снова сядешь в свою оборонительную башню из кружки и сарказма! А тут... — Он широко махнул свободной рукой, когда они выбежали на аллею, ведущую в парк. — Тут настоящая жизнь! Дыханье зимы! Лёгкие города!       — Мои лёгкие сейчас скорее кричат о помощи, не зная, чем дышать! — выдохнула Невелин, пытаясь высвободить руку, но его хватка была твёрдой, почти как у наручников. — И если ты сейчас же не остановишься, я использую своё знание анатомии, чтобы лишить тебя возможности размножаться!       Ник наконец замедлил шаг, переводя дух. Его лицо сияло торжеством. Они стояли на краю парка, который преобразился до неузнаваемости. Фонари, облепленные снегом, отбрасывали мягкие круги света на идеально белое, нетронутое покрывало. В центре сиял залитый каток, где кружились парочки и с визгом носились дети. А вокруг лежали сугробы — девственные, пушистые и манящие.       — Смотри, — прошептал Ник, всё ещё не отпуская её руку. — Это же твои владения, ваше ледяное величество. Гораздо достойнее, чем какая-то там кофейня.       Невелин, отдышавшись, смерила его убийственным взглядом.       —Во-первых, отпусти мою конечность. Я не трофей и не собака на поводке. Во-вторых, мои «владения», как ты изволил выразиться, предполагают трон изо льда, а не пробежку с препятствиями в лице спящих под снегом собачьих куч. В-третьих... — Она замолчала, и её ядовито-зелёные глаза скользнули по заснеженным елям, чьи ветви склонились под тяжестью пушистых шапок. Выражение её лица смягчилось на долю секунды. — В-третьих, здесь действительно красиво…       — Вот видишь! — Ник торжествующе ухмыльнулся и наконец разжал пальцы. — А ты говорила — «вандализм». Я тебя привёл в галерею! В музей естественной красоты! И входной билет — всего лишь одна почти оторванная рука.       — Твоё определение «галереи» столь же примитивно, как и твои навыки письма на снегу, — фыркнула Невелин, отряхивая перчатку с таким видом, будто на неё попала не просто человеческая рука, а нечто биологически опасное. — Но, приходится признать, вид и впрямь... приемлемый.       — «Приемлемый»? — Ник притворно упал на колени в сугроб, раскинув руки. — Слышишь, о, великий дух зимы?! Она назвала твоё великолепие «приемлемым»! Порази её снежной слепотой за такую дерзость!       — О боже… Вставай, давай, — она ткнула его носком ботинка в бок. — Ты сейчас вдохнёшь в себя ту самую «собачью кучу», о которой я говорила. И не говори потом, что я не предупреждала.       Ник вскочил, отряхиваясь, и с него во все стороны полетели брызги снега.       — Не волнуйся, у меня иммунитет. Выработан годами общения с тобой. А теперь... — он сделал несколько преувеличенных шагов вглубь парка, оставляя за собой глубокие следы. — ...я объявляю эту территорию заповедником для снежной королевы и её верного Кайя! Наш первый указ — уничтожить эту идеальную, стерильную белизну!       С этими словами он нагнулся, сгрёб пригоршню снега и слепил комок. Он не стал бросать его в Невелин, а просто подбросил и поймал, глядя на неё с вызовом.       — Ну что, снежинка? Боишься запачкать свои царственные одеяния? Боишься, что твой аскетичный образ рухнет под натиском обычного зимнего веселья?       Невелин медленно, с королевским достоинством, наклонилась и, сгребая снег в свои изящно затянутые в кожу перчатки, сказала с ледяным спокойствием:       — Дорогой Кай, моё веселье обычно носит характер стратегических операций. Например, по ликвидации назойливых придворных. — Она слепила идеально ровный, плотный шар. — Ты уверен, что готов стать мишенью?       Её губы тронула редкая и оттого ещё более ценная, улыбка. Улыбка охотницы.       Ник замер на секунду, заворожённый этим зрелищем, и это была его роковая ошибка. Идеально слепленный снежок со свистом пролетел несколько метров и попал ему прямо в центр груди с такой точностью, что мог бы позавидовать снайпер.       Ведьмы никогда не промахиваются.       — Попадание, — констатировала Невелин, с наслаждением наблюдая, как он от неожиданности аж подпрыгивает.       Ник фыркнул, отряхиваясь, а потом его лицо озарила восторженная улыбка.       — Так-то лучше! Наконец-то ты в игре!       И началось. За следующие пятнадцать минут они успели оба промокнуть до колен, устроить засаду за огромным сугробом, что со стороны это выглядело так, будто две взрослые, неадекватные личности ползают на корточках, и обмениваются десятками колкостей, которые летели быстрее снежков.       — У тебя бросок, как у истощенного хомяка! — кричал Ник, уворачиваясь от очередного снаряда.       — Зато я хотя бы попадаю, в отличие от некоторых! — парировала Невелин, укладываясь в сугроб, чтобы избежать его ответного залпа. — Научись стрелять, Николас!       — Это стиль! Я создаю искусство в движении! А ты... ты просто бездушный снежный терминатор!       В какой-то момент, отступая под её грамотным обстрелом, Ник поскользнулся и завалился на спину в самый пушистый и высокий сугроб, подняв целое облако снежной пыли. Он лежал, закинув руки за голову, глядя на тёмное небо, с которого продолжали падать звёзды-снежинки.       Невелин, тяжело дыша, подошла к нему и встала над ним, заслонив свет фонаря.       — Ну что, сдаёшься, поверженный воин?       Ник, не в силах сдержать смешка, посмотрел на неё снизу вверх. Её белые волосы были усеяны тысячами сверкающих кристалликов, щёки порозовели от мороза и азарта, а изо рта вырывались короткие белые облачка пара. Она выглядела... живой. Настоящей.       — Ни за что, — прохрипел он. — Я просто... принимаю снежную ванну. Омолаживаюсь. А ты стоишь там, как ангел-мститель, только ядовито-зелёный и очень колкий.       — Не ангел, — поправила она, садясь на корточки рядом с ним. — Просто более приспособленный к выживанию в суровых условиях экземпляр. Вставать будешь? Или планируешь стать частью инсталляции «Лень как искусство»?       — Помоги встать, — протянул он руку с наигранно несчастным видом. — Я ранен. В сердце. Твоей холодной красотой.       Невелин вздохнула с преувеличенной усталостью, но всё же протянула руку. Как только её пальцы коснулись его, Ник резко дёрнул её на себя. Она с тихим вскриком повалилась на него, подняв новое облако искрящегося снега.       Невелин рухнула на Блатсова всем весом, и мир на секунду сузился до белого облака взметнувшегося снега, хруста ломающихся под ними веток и глухого «уфф», вырвавшегося из Ника. И прежде чем она успела излить на него весь свой яд, собрать в кулак разбежавшиеся мысли и придумать казнь, достойную этого беспредела, он действовал.       Его рука в мокрой перчатке вцепилась в пряди её белых волос у затылка — не нежно, а с дерзкой уверенностью, что заставило её откинуть голову назад в немом удивлении. Второй ладонью он прижал её спину, намертво приковав к себе, не оставляя ни сантиметра для отступления. И прежде чем её мозг выдал команду «убить», его губы грубо и властно нашли её.       Это был не просьба. Это был захват.       Первый шок от тепла его рта на её остывших губах был подобно удару тока. Она застыла, её тело стало струной, готовой лопнуть от напряжения. Он пах морозом, горьким шоколадом и наглой мальчишеской радостью — полной противоположностью её стерильному, упорядоченному миру. Его губы были тёплыми, настойчивыми, они двигались с вызывающей нежностью, разрывая лёд её сопротивления.       Она попыталась отстраниться, издав гортанный звук протеста, но он лишь глубже впутал пальцы в её волосы, и этот лёгкий болевой импульс парадоксальным образом всколыхнул в ней что-то тёмное и давно забытое. Её собственные губы, всегда поджатые в насмешливую усмешку, дрогнули. Лёд треснул.       Её ответ родился не из нежности, а из недовольства и азарта. Это была контратака. Она впилась в его нижнюю губу зубами — не сильно, но достаточно, чтобы он ахнул от неожиданности, и она почувствовала на языке медный привкус дерзости. Её руки, сжатые в кулаки на его груди, разжались, и пальцы вцепились в воротник его куртки, не то чтобы оттолкнуть, а чтобы притянуть ближе, уравнять в этом бою без правил.       Он ответил смехом, вибрирующим прямо в её губах — хриплым, торжествующим и безумно притягательным. Его язык скользнул в её рот — не извиняясь, не робея, а как полноправный завоеватель. Он был вкусом кофе, зимнего ветра и чистой, неподдельной наглости. Она отвечала ему ядом и мёдом, её язык вступал почти вражеский танец с его языком — это была схватка, поединок, где укусы сменялись лаской, а грубость — трепетной нежностью, которую она ни за что не признала бы вслух.       Он откинулся назад, в снег, увлекая её за собой, и они лежали, сплетённые в одном дыхании, в одном безумном порыве, пока снежинки падали на её ресницы, на его разгорячённые щёки, тая в огне, который они сами и разожгли. Мир сузился до хрипа их дыхания, стука сердца в ушах и вкуса друг друга — сложного, противоречивого и пьянящего, как сам этот вечер.       — Ах вы, шалавники бессовестные! Прямо на пути у людей! Наглая молодёжь!       Голос, пронзительный и дребезжащий, словно разбитый горшок, обрушился на них сверху, как ушат ледяной воды. Над ними, опираясь на клюку и внушительных размеров сумку-тележку, стояла старушка. Её лицо, испещренное морщинами, было искажено маской праведного гнева, а глаза, маленькие и острые, буравили их с такой силой, что, казалось, могли прожечь дыру в дублёнке Невелин.       Ник и Невелин разорвали поцелуй с той же резкостью, с какой и начали. Невелин отпрянула, её ядовито-зелёные глаза, ещё секунду назад затуманенные страстью, вспыхнули холодным, мгновенным изумлением — но не на старушку, а на него, как будто это он был виноват в этом внезапном вторжении. Её щёки пылали уже не от мороза.       — Я щас охранника позову! — не унималась бабка, тыча клюкой в их направление. — Устроили тут бордель посреди парка! Детям пример подаёте!       Обычно в такой ситуации Николас мог бы начать спорить, шутить или, на худой конец, врезать Но не сейчас. Забава и адреналин сработали быстрее мысли.       Он не стал ничего говорить. Вместо этого его рука, сильная и уверенная, вновь схватила Невелин за руку — уже не в порыве страсти, а в стремительном порыве к бегству. Рывок был настолько резким и неожиданным, что она едва успела вскрикнуть — негромко, сдавленно.       — Бежим! — только и успел выдохнуть он, и в его глазах вспыхнул не испуг, а азарт погони, дикое, мальчишеское веселье.       И они побежали. Бросив на произвол судьбы кривую снежную надпись, поле битвы из снежков и разъярённую хранительницу морали, чей крик «Стоять! Ах вы, паразиты!» нёсся им вдогонку.       Блатсов тащил её за собой, лавируя между сугробами, его смех, громкий и беззаботный, звенел в морозном воздухе. Невелин, спотыкаясь и едва поспевая, сначала пыталась вырваться, бормоча что-то несвязное про «идиота» и «социальное разложение», но вид его спины, его абсолютной, живоы радости от бегства, заставил что-то дрогнуть и в ней. Уголки её губ, всё ещё обожжённых его поцелуем, дёрнулись.       Они неслись по заснеженному парку, двое взрослых людей, с красными щеками, перепачканные снегом, сбегающие от старушки, как провинившиеся школьники. И в этом безумном, стремительном беге, в хрусте снега под ногами и в тёплом, крепком сжатии его руки, Невелин начала осознавать, что её «идеальный», стерильный мир, похоже, треснул окончательно. И сквозь эти трещины настойчиво пробивалось что-то тёплое, хаотичное и совершенно невыносимое. Что-то, что пахло морозом, горьким шоколадом и дерзким, ворованым поцелуем.       И тогда-то они влетели в кофейню, как ураган, сбивая с ног морозный воздух и оставив за стеклянной дверью возмущённые крики старушки. Дверь с шипением закрылась, отсекая внешний мир, и их накрыла волна тепла, пахнущего корицей, свежемолотым кофе и сладкой выпечкой.       Первые секунды они просто стояли, прислонившись к стене, тяжело дыша. Пар клубился от их мокрой одежды. Потом Невелин, всё ещё пытаясь отдышаться, посмотрела на него — на его растрёпанные волосы, на застывшую на лице ухмылку, на снег, таявший на его куртке, — и не выдержала. Из её груди вырвался сдавленный звук, который сначала был похож на кашель, а потом превратился в самый настоящий, беззвучный, трясущий всё её тело смех.       Ник, увидев это, расцвёл. Его собственный смех, громкий и заразительный, присоединился к её тихому. Они смеялись, как сумасшедшие, над всей этой абсурдной ситуацией — над кривым сердцем, над снежками, над поцелуем, прерванным хранительницей общественной нравственности с тележкой.       — Нет, ну ты представляешь? — выдохнула Невелин, едва переводя дух и вытирая слезу, выступившую на уголке глаза. — Я думала, у неё сейчас инсульт случится. Она тыкала в нас той клюкой, как в исчадий ада.       — Ну, для неё мы ими и были! — Ник откинул голову назад, всё ещё смеясь. — Главное, смогли убежать.       Постепенно смех стих, сменившись приятной, теплой усталостью. Они скинули мокрую верхнюю одежду и устроились за маленьким столиком у окна, за которым продолжал кружить свой белый балет снегопад. Заказ — два глинтвейна с апельсином и двойной порцией корицы — уже был сделан.       Ник посмотрел на её руки. Они лежали на столе, изящные, бледные и, без сомнения, ледяные. Без лишних слов, не спрашивая разрешения, он протянул свои руки через стол и взял её ладони в свои. Его пальцы, тёплые и шершавые, плотно обхватили её холодные пальцы.       Невелин вздрогнула от неожиданности, но не стала отнимать руки. Она лишь приподняла бровь, в её глазах снова заплясали знакомые искорки яда.       — Что это? Новая методика согревания особо замёрзших саркастичных особей? Полагаю, следующей стадией будет растирание спиртом и чтение морали о пользе здорового образа жизни?       — Молчи, снежная королева, — отрезал Ник, не выпуская её рук и начав медленно, ритмично их растирать. — Твои пальцы синие. Выглядит так, будто ты только что проводила опыты по крионике на самой себе. Моя миссия — вернуть их к жизни.       Она хотела найти ещё какую-нибудь колкость, отбрить его, восстановить привычные границы. Но тепло его рук было таким… настоящим. Оно растекалось по её замёрзшим пальцам, по запястьям, проникало глубже, согревая что-то внутри. Она позволила себе просто смотреть на него. На его склонённую голову, на тёмные ресницы, на сосредоточенное выражение лица, будто он совершал важнейший ритуал.       Да, Таведина была холодна. Колка, ядовита и выстроила вокруг себя неприступную крепость из сарказма и отчуждения. Но с ним... с этим навязчивым, беззаботным, невыносимым дураком, который грел её руки в залитой тёплым светом кофейне, пока за окном кружился снег... с ним всё могло быть иначе.       Возможно, не всегда. Возможно, лишь на время. Но прямо сейчас, чувствуя, как лёд внутри тает под напором его упрямого тепла, она позволила себе в это поверить.       — Глинтвейн, — сказала она вдруг, и её голос прозвучал тише и мягче обычного, — должен быть очень горячим. Иначе я вылью его тебе на голову. Как и обещала.       Ник поднял на неё взгляд, и его глаза встретились с её зелёными, в которых уже не было насмешки, а было лишь странное, непривычное тепло. Его ухмылка смягчилась, стала почти нежной.       — Будет вам адское пойло, ваше величество. Самое горячее в городе.