Доброе утро

Чонгук медленно приоткрыл глаза, разбуженный настойчивой полосой солнечного света, пробившейся сквозь едва заметную щель в дорогих, затемненных шторах. Он поморщился, пытаясь укрыться от назойливого луча, но осознание того, что его разбудило нечто иное, кроме привычного будильника, заставило его окончательно проснуться. В спальне царила та особая, густая тишина, которая бывает только на рассвете выходного дня. Ее ритм задавало ровное, глубокое дыхание человека, лежащего рядом. Он повернул голову на подушке, и его нос уткнулся в горячее, голое плечо Тэхёна. Кожа пахла сном, дорогим мылом с нотками сандала и едва уловимым, родным запахом самого Тэхёна — тем самым, что заставлял Чонгука прижиматься к его футболкам, когда того не было дома. Он сделал глубокий вдох, впитывая этот аромат, как эликсир спокойствия. Его Тэхён. Его папочка. Мысль, как всегда, отозвалась внутри теплой, сладкой волной, смешанной на этот раз с горьковатым привкусом долгого одиночества. Последние две недели были самыми настоящими адом. Не адом с криками и огнем, а адом тишины, пустоты и ожидания. Адом, стены которого были возведены из распечаток контрактов, нескончаемых совещаний и трезвого голоса секретарши, раз за разом сообщавшей Чонгуку по телефону: «Господин Ким очень занят, он передает, чтобы вы не ждали его к ужину». Тэхён, его Тэхён, крупный бизнесмен, чья компания заключала ту самую, судьбоносную многомиллионную сделку с иностранными партнерами, попросту исчез. Он физически находился в их общей постели несколько часов в сутки, но это был лишь призрак, уставшая оболочка. Он приходил глубоко за полночь, когда Чонгук, прождав его до последнего, уже проваливался в тревожный, чуткий сон. Чонгук чувствовал, как край матраса прогибается под его весом, как слышен шепот его шагов по паркету, скрип дверцы шкафа. Иногда он притворялся спящим, надеясь, что Тэхён обнимет его, прижмет к себе, скажет что-нибудь. Но чаще всего Тэхён просто падал в постель, и через пару минут его дыхание становилось ровным и тяжелым — дыханием человека, выжатого досуха. А уходил он затемно, в пять утра, пока Чонгук еще ворочался в объятиях неглубокого сна, пытаясь поймать ускользающее ощущение его присутствия. Он просыпался один в их огромной кровати, протягивал руку и нащупывал холодную, пустую простыню на его месте. Это было хуже всего. Хуже, чем холодный ужин в одиночестве на огромной кухне с панорамными окнами. Хуже, чем отмененные в последнюю минуту билеты в кино, которые Чонгук покупал неделей раньше, предвкушая их совместный вечер. Их ритуалы рассыпались в прах. Вечерние чаепития, когда Тэхён, сбросив маску строгого директора, мог часами слушать, как Чонгук болтает о своих проектах, о коллегах, о какой-то смешной кошке, которую он видел по дороге домой. Просмотры сериалов по выходным, когда они валялись на диване, ногами друг на друга, и Чонгук засыпал у него на груди под монотонный голос диктора. Прогулки по ночному городу, держась за руки, как два подростка. А уж о сексе… О сексе и речи не было. Эта часть их жизни замерла две недели назад. Исчезли утренние ласки, когда Тэхён будил его нежными поцелуями и уверенными прикосновениями. Не стало вечерней разрядки, страстной и быстрой, или неспешной и нежной, после которой они, обнявшись, засыпали, слившись воедино. Чонгук изнывал не столько от похоти, сколько от тоски по этой близости, по этому языку тел, на котором они говорили о любви лучше, чем словами. Он тосковал по его тяжести на себе, по его грубым рукам на своей коже, по его низкому, хриплому шепоту на ухо: «Малыш мой…». Он чувствовал себя заброшенной игрушкой, которая пылится на полке, пока хозяин занят «важными делами». Он понимал, что Тэхён делает это для них, для их общего будущего, для того, чтобы их жизнь была еще более безопасной и обеспеченной. Но в свои двадцать пять Чонгук, дизайнер, чей мир до встречи с Тэхёном ограничивался съемной студией, проектами для кафешек и встречами с друзьями в барах, нуждался не столько в финансовой безопасности, сколько в эмоциональной. В ощущении, что он — самый главный проект в жизни Тэхёна. И сейчас, глядя на спящее лицо своего мужчины, на темные круги под глазами, на расслабленные, но все равно собранные черты, он чувствовал эту тоску с особой остротой. Но вместе с ней проснулась и решимость. Сегодня был выходной. Никаких совещаний, никаких контрактов, никаких звонков. Сегодня весь мир сузился до этой спальни, до этой кровати, до них двоих. И Чонгук поклялся себе, что вернет его. Не сценами, не упреками, не требованиями. А тем, что у него получалось лучше всего. Своей любовью, своей нежностью, своим безграничным обожанием. Он вернет его тем способом, который Тэхён любил больше всего и который был их самым интимным, самым доверительным ритуалом. Он разбудит своего папочку так, как тот заслуживал после двух недель каторжного труда. Сегодня был выходной. Слово отзывалось в сознании Чонгука сладким, почти забытым эхом. День, который по негласному, святому для них обоих правилу, полностью принадлежал им. Никаких рабочих звонков, никаких проверок почты, никаких разговоров о фондовых рынках или тендерах. Только они двое, их пространство и их время, текущее медленно, как густой мед. И Чонгук поклялся себе, что это утро они проведут иначе. Он не позволит ему превратиться в еще один день отчужденного сосуществования, когда они, словно корабли в тумане, проплывают друг мимо друга в стерильной чистоте их собственного дома. Нет. Он вернет все. Вернет тепло, интимность, это особенное чувство принадлежности, которое за последние две недели стало таким же призрачным, как и сам Тэхён. Осторожно, чтобы не разбудить, затаив дыхание, он приподнялся на локте, опершись на подушку. Одеяло сползло с его плеча, и прохладный воздух комнаты коснулся кожи, но он не обращал внимания. Его мир сузился до одного-единственного человека. Он принялся просто разглядывать Тэхёна, питься его видом, как путник в пустыне — водой. В тридцать четыре года Тэхён был воплощением той зрелой, уверенной в себе мужественности, что не кричит о себе, а говорит низким, неоспоримым баритоном. Даже во сне его тело излучало силу. Широкие плечи, настоящие, мужские, за которые так хотелось держаться, формировали резкий силуэт на фоне белоснежной простыни. Одна рука, с мощным бицепсом и четкими венами на предплечье, была закинута за голову, открывая линию подмышки — доверительный, уязвимый жест, который Тэхён позволял себе только здесь, в их постели. Другая лежала на одеяле, и Чонгук смотрел на эти сильные, длинные пальцы, которые могли с одинаковой легкостью подписывать многомиллионные контракты и с такой нежностью касаться его лица, что по коже бежали мурашки. Его лицо, собранное и волевое в часы бодрствования, сейчас было смягчено сном. Напряжение, которое, как казалось Чонгуку, стало его второй кожей, растаяло, разгладив морщинку между бровей. Губы, обычно плотно сжатые в тонкую линию решимости, были слегка приоткрыты. Длинные, темные ресницы отбрасывали легкие тени на скулы. Он дышал глубоко и ровно, и каждый его выдох был теплым и живым, самым успокаивающим звуком в мире. Чонгук, в свои двадцать пять, чувствовал себя рядом с ним не просто молодым, а по-настоящему маленьким. Защищенным. Почти как ребенком, которому не нужно принимать судьбоносные решения, не нужно нести на своих плечах груз ответственности за тысячи рабочих мест. Рядом с Тэхёном он мог позволить себе быть просто Чонгуком. Чувствительным, немного мечтательным, временами капризным, обожающим сладкое и аниме. Тэхён никогда не высмеивал его увлечения. Наоборот, он смотрел на него с той самой смесью нежности и снисходительности, которая и заставляла Чонгука в тайне, про себя, называть его «папочкой». Он работал дизайнером в небольшой, но модной студии интерьеров. Его мир до встречи с Тэхёном был… обычным. Порой даже скучным. Съемная квартира-студия, вечно пахнущая краской из соседней мастерской, обеды в фастфуде, вечеринки с такими же, как он, молодыми людьми, которые много говорили о будущем, но редко что-то для него делали. Он был талантлив, это признавали, но его амбиции не горели ослепительным огнем. Ему было достаточно творить, видеть результат своего труда и получать за это скромное, но стабильное вознаграждение. Его жизнь была пастельными тонами — приятными, но не яркими. И тогда, три года назад, в нее ворвался Тэхён. Весь, с головы до ног, в цвете ультрамарин — глубоком, насыщенном, невозможном. Они встретились на благотворительном аукционе в одном из самых роскошных отелей Сеула. Компания Тэхёна была одним из главных спонсоров, а Чонгука, как самого перспективного (и, вероятно, самого симпатичного) сотрудника, начальница попросила помочь с финальным оформлением зала. Он бегал с отверткой и пачкой кабелей, поправлял световые инсталляции — его собственную идею, за которую он очень переживал. Запутавшись в паутине проводов где-то за сценой, в полумраке служебного помещения, он, пятясь, буквально наткнулся на что-то твердое и теплое. Оборотясь, он замер. Перед ним стоял высокий мужчина в безупречно сидящем темно-синем костюме, который, казалось, был сшит на нем лично. Галстук идеальным узлом, на запястье виднелись дорогие часы. Но не это привлекло внимание Чонгука. Его поразило лицо — зрелое, с правильными, почти резкими чертами, и пронзительный, изучающий взгляд темных глаз. Мужчина смотрел на него с легким удивлением, но без раздражения. «Вы здесь работаете?» — спросил он. И его голос… Низкий, бархатный, с легкой хрипотцой, будто от хорошего коньяка. Этот голос прошелся по коже Чонгука жаркой волной, заставив сердце сделать кувырок в груди. «Ди-дизайнером», — выпалил Чонгук, чувствуя, как горит его лицо. В своем простом черном свитере и джинсах он ощущал себя грязным, нелепым подростком на фоне этого воплощения успеха. Незнакомец — Тэхён, как он узнал позже, — не отвернулся. Его взгляд скользнул по световым шнурам в руках Чонгука, а затем снова вернулся к его лицу. Уголки его глаз дрогнули, и в них собрались лучики морщинок, образовав две легкие, приветливые «гусиные лапки». Он улыбнулся. И это была не светская, дежурная улыбка, а настоящая, теплая. «Прекрасная работа, — сказал Тэхён, и его взгляд стал оценивающим, но не критикующим, а восхищенным. — Мне особенно нравятся эти световые инсталляции. Они создают нужную атмосферу, не перетягивая на себя внимание. Элегантно». Чонгук от избытка чувств не нашел ничего лучше, чем пробормотать: «Спасибо». Но Тэхён, казалось, не ждал красноречия. «Вы сами это придумали?» — он сделал шаг ближе, и Чонгук уловил тонкий аромат его парфюма — древесный, пряный, с ноткой кожи. Дорогой. Неприступный. И они разговорились. Прямо там, в полутьме за кулисами, среди ящиков с оборудованием. Тэхён задавал вопросы. Не поверхностные, вроде «где учились?», а глубокие: «Что вы хотели передать этим светом?», «Почему выбрали именно холодные оттенки для этой зоны?». Оказалось, что Тэхён разбирается в современном искусстве и дизайне не хуже, чем в бизнесе. Он цитировал архитекторов, упоминал выставки. Он был остроумен, его шутки были тонкими и интеллигентными. Но главное — он был внимателен. Он смотрел на Чонгука так, словно видел не просто взволнованного юношу, а человека. Видел его талант, его страсть, его неуверенность. И в этом взгляде не было снисхождения. Был интерес. Чонгук пал сразу и безоговорочно. Это была не просто влюбленность с первого взгляда. Это было узнавание. Чувство, будто он всю жизнь шел навстречу этому человеку, этой силе, этому спокойствию. Последовали шесть месяцев упорных, но тактичных ухаживаний. Тэхён не давил, не покупал его дорогими подарками. Он завоевывал его вниманием. Неожиданными сообщениями в середине дня: «Видел сегодня инсталляцию, напомнило твою работу. Надеюсь, у тебя все хорошо». Приглашениями на закрытые выставки, куда Чонгук сам никогда бы не попал. Вечерами в тихих ресторанах, где они могли говорить часами, и Тэхён слушал его так, будто от его слов зависела судьба мирового рынка. Он был джентльменом: открывал перед ним двери, придерживал его локтем пальто, никогда не переходил определенных границ. Он давал Чонгуку понять: ты мне интересен, и я готов ждать. И когда через полгода Чонгук переехал к нему, это не было поспешным решением. Это было естественным финалом, следующим шагом. Вот уже два года их большая, светлая квартира в самом престижном районе Сеула, с панорамными окнами, из которых открывался вид на сверкающий огнями город, была их крепостью. Их общим миром. Местом, где Тэхён сбрасывал доспехи бизнесмена, а Чонгук мог быть тем, кем хотел. Они наполняли этот дом вместе: книгами Чонгука, которые теснили на полках солидные фолианты Тэхёна; его смешными рисунками на холодильнике; их общими фотографиями в простых, но стильных рамках. Это было их королевство, их убежище. Но последние две недели этот мир, такая хрупкая и такая дорогая конструкция, трещал по швам. Не из-за ссор или неверности, а из-за самого страшного — отсутствия. Отсутствия своего хозяина, своего краеугольного камня. Без Тэхёна квартира превращалась просто в красивую, пустую скорлупу. Без его смеха на кухне, без его голоса, раздающегося из кабинета, без его тяжелых шагов в прихожей — все замирало. Чонгук чувствовал себя хранителем заброшенного замка. Он ходил по комнатам, прикасался к его вещам, ложился спать один в их огромной кровати и слушал тишину, которая гудела в ушах, напоминая о пустоте. Он смотрел сейчас на спящее лицо Тэхёна, и эта пустота сжимала его сердце ледяной рукой. Но сегодня был выходной. И он, Чонгук, хранитель их мира, их счастья, их интимности, не собирался сдаваться. Он знал, как залатать эти трещины. Как вернуть жизнь в их крепость. И он начинал прямо сейчас. Словно змея, движимая единым порывом, он медленно, сантиметр за сантиметром, начал сползать вниз, под прохладную, шелковистую ткань одеяла. Мир сузился до темноты, до тактильных ощущений, до густого, горячего воздуха под покровом. Этот воздух был насыщен его Тэхёном. Пахло чистотой его кожи, смешанной с легкой, мускусной нотой ночного пота — честным, животным запахом мужчины. Но поверх этого витал тот самый, узнаваемый и такой возбуждающий, аромат дорогого парфюма — древесного, с примесью бренди и кожи. Тэхён не смыл его перед сном, он просто сбросил костюм и рухнул в постель, и теперь этот аристократичный, властный шлейф смешивался с его интимным, спящим теплом, создавая невыносимо эротичный коктейль, от которого у Чонгука закружилась голова. Он уткнулся лицом, всем своим существом, в упругий, горячий живот Тэхёна. Кожа здесь была более нежной, без жесткого мышечного корсета пресса, но все равно упругой и живой. Он почувствовал, как под его прикосновением непроизвольно вздрогнули мышцы, как ровное, глубокое дыхание над ним на секунду споткнулось, стало чуть более частым и прерывистым. Сердце Чонгука забилось в унисон этому ритму. Он услышал его. Тело Тэхёна услышало его, даже если сознание еще дремало. Но Тэхён не проснулся, лишь глубже ушел в подушку, издав тихий, сонный вздох. Ободренный, пьянея от этой близости, Чонгук продолжил свой путь. Его щека скользнула по грубой шелковистости лобковых волос, и он замер, чувствуя, как все его существо сосредотачивается на одной цели. Его рука, почти независимо от воли, двинулась вперед, ладонь скользнула по внутренней поверхности бедра, такой мощной и сильной, почувствовала жар, исходящий от кожи. И вот он нашел его. Нашел то, что искал. То, что было одновременно и его наградой, и его испытанием, его вызовом и его величайшим наслаждением. Даже в состоянии полного, расслабленного покоя, член Тэхёна был более чем внушительным.Чонгук сначала просто коснулся его тыльной стороной ладони, ощущая исходящий от него почти живой жар. Затем, затаив дыхание, он обхватил его ладонью. Его пальцы едва сомкнулись. Он был длинным. Но главное было не в длине, а в толщине, в объеме. Он был толстым, плотным, тяжелым. Налитой кровью и силой. Под тонкой, бархатистой кожей Чонгук чувствовал пульсацию, биение жизни, ту самую мощь, которая так пугала и так притягивала его с самого начала. Он провел большим пальцем по округлой, массивной головке, ощущая ее идеальную, гладкую форму. Даже сейчас, в полусне, она была влажной, и его палец нашел крошечную, липкую каплю на самом кончике. Этот запах, концентрированный и пряный, ударил ему в ноздри, окончательно лишив рассудка. Это был запах самого Тэхёна, чистый, без прикрас, запах его желания, его мужской сути. Чонгук сглотнул, чувствуя, как его собственное тело отзывается на эту близость. Ему было сложно. Сложно всегда. Принять его полностью было задачей на грани возможного. Его челюсти сводило, гортань сжималась в протесте, рвотный рефлекс был верным и неприятным спутником их первых месяцев вместе. Он помнил, как краснел от стыда и разочарования в себе, когда не мог справиться, когда давился и откатывался в сторону, кашляя и с глазами, полными слез. Но Тэхён никогда не смеялся. Никогда не торопил. Он гладил его по волосам, по спине, шептал: «Ничего, малыш. Не торопись. Мы никуда не спешим». И эта бесконечная терпимость заставляла Чонгука стараться снова и снова. Он тренировался, учился контролировать дыхание, расслаблять горло. Это было его личное сражение, и главной наградой в нем был тот самый, низкий, хриплый, почти животный стон абсолютного наслаждения, который издавал Тэхён, когда Чонгуку удавалось сделать все правильно. Сейчас, в утренней тишине, он снова стоял на пороге этого сражения. Он прильнул губами к основанию, оставляя нежный, влажный поцелуй там, где кожа была особенно нежной. Он чувствовал, как под его прикосновениями плоть оживает, наполняется кровью, становится еще больше, еще тверже, еще горячее. Он взял в руку ту часть, что не мог охватить ртом, и принялся ласкать, двигая ладонью вверх-вниз, ощущая под пальцами каждую пульсирующую вену, каждое движение могучего тела. Одновременно он задействовал язык, проводя им по чувствительной уздечке, лаская щель на головке, следя за тем, чтобы каждое его движение было медленным, влажным, осознанным. Он хотел, чтобы Тэхён открыл глаза, уже будучи на краю, чтобы первым, что пронзило его спутанное сном сознание в этот долгожданный выходной, была не тишина и не усталость, а всепоглощающее, физическое знание — знание рта своего мальчика на нем, знание его любви, его тоски, выливающейся вот так, влажно, жарко, беззастенчиво. И тогда это случилось. Не просто непроизвольный толчок бедер, а осознанное движение. Сильная, теплая рука, та самая, что лежала расслабленно на простыне, опустилась на его затылок. Ладонь была тяжелой, широкой. Но она не давила, не пыталась силой насадить его глубже, форсируя события. Нет. Это было прикосновение-вопрос, прикосновение-утверждение. Большие, чуть шершавые пальцы принялись водить по его коже, лаская, запутываясь в прядках волос. Это был жест обладания, но одновременно и бесконечной нежности, от которой у Чонгука свело живот и на глаза вновь навернулись предательские слезы, на этот раз не от усилий, а от переполнявших его чувств. Голос, прозвучавший сверху, был уже другим. Не спросонок хриплым, а низким, густым, как мед, и насквозь властным. В нем не осталось и тени сна. Это был голос Тэхёна, полностью проснувшегося и осознавшего ровно все — где он, кто он, и что именно делает его Чонгук в эту самую секунду. — Чонгук-а... — его имя, произнесенное этим баритоном, прозвучало как заклинание. — Что ты затеял, а? Фраза висела в воздухе, наполненная мнимым укором. Но протест был чисто формальным, игрой, ритуалом, который они оба знали и любили. Потому что в тот же миг пальцы Тэхёна, еще секунду назад нежно ласкавшие, вцепились в его волосы с новой силой. Это уже не было простым прикосновением. Это была хватка. Уверенная, направляющая. Он не просто позволял, он — участвовал. Его бедра начали двигаться в такт, не спеша, но с той самой, неоспоримой властностью, что была присуща ему во всем. Он помогал Чонгуку найти тот самый, идеальный ритм, который сводил его с ума, мягко подталкивая его голову в нужном темпе, указывая, как глубоко он хочет это чувствовать. И Чонгук... Чонгук застонал. Глухой, влажный, почти отчаянный звук вырвался у него из груди, заставив вибрировать его губы, обхватившие головку. Этот стон был от удовольствия, от головокружительного чувства дозволенности, от этой жгучей, животной нужды, которую он чувствовал в каждом напряженном мускуле тела под собой. Его Тэхён нуждался в нем. С новым приливом энергии, забыв о боли в челюсти и о спазмах в горле, он увеличил темп. Его рука работала как поршень, скользя по скользкой коже, его губы сжимались туже, а язык стал еще более изобретательным, яростно трусь о ту самую чувствительную точку под головкой, которую он знал так хорошо. Он старался изо всех сил, отдаваясь этому полностью. Слюна обильно текла по его подбородку, капала на простыни, сливаясь со слезами, которые теперь текли ручьем — слезами усилия, преданности и абсолютной, безоговорочной любви. Он был покрасневшим, запыхавшимся, размазанным, и ему было все равно. В этот момент он был совершенством — совершенством желания. Тэхён наблюдал за ним, его взгляд, тяжелый и горячий, был прикован к тому, что происходило под одеялом, к мельканию его головы, к его сгорбленной спине. Дыхание Тэхёна сбивалось. — Вот так, малыш... — его голос прорвался сквозь стиснутые зубы, грубый и прерывистый, дрожащий от наслаждения, которое уже подбиралось к своей кульминации. — Ох, как я по тебе соскучился... Эти слова стали для Чонгука лучшим наркотиком. Он двигался быстрее, отчаяннее, его пальцы впились в бедра Тэхёна, пытаясь удержаться. — Мой хороший мальчик, — прошептал Тэхён, и в его голосе вдруг прорвалась та самая, редкая, обжигающая нежность, которую Чонгук так жаждал услышать. — Мой единственный. Мысль была навязчивой, почти безумной идеей-фикс: заглотить его целиком. До самого основания. Чтобы не осталось ни сантиметра этой горячей, пульсирующей плоти, которая не была бы поглощена его ртом, его горлом, им самим. Он пытался снова и снова. Он менял угол наклона головы, пытался расслабить горло так, как учился когда-то, делал глубокий вдох через нос перед решающей попыткой. Но это было бесполезно. Член Тэхёна был не просто длинным. Он был толстым, невероятно толстым в обхвате, и эта толщина была непреодолимым барьером. Чонгук чувствовал, как его челюсти растягиваются до болезненного предела, связки горели огнем, а губы, уже онемевшие, не могли обхватить и половины того, что он так отчаянно хотел принять. Разочарование, горькое и ядовитое, поднималось в нем, перерастая в чистую, несдержанную злость. Злость на свое тело, которое было слишком маленьким, слишком неподатливым. Его пальцы, уже не просто лежавшие на бедрах Тэхёна, впились в них с силой, от которой на загорелой коже могли остаться следы. Он цеплялся, яростно, как утопающий за соломинку, используя их как рычаг, как точку опоры. Он хотел заставить его подчиниться. Он хотел заставить свое тело принять его. С новым, отчаянным рывком, подавив панический рефлекс гортани, он с силой, почти насильно, попытался запихнуть его глубже. Он хотел чувствовать, как основание члена, густо покрытое курчавыми волосами, прижимается к его губам. Хотел доказать, что может это сделать. Но тело сопротивлялось. Его горло сжалось в мучительном спазме, немедленно выталкивая инородный объект. Воздух перехватило. Глаза залились слезами, на этот раз слепой ярости и бессилия. Он откашлялся, тяжело дыша, слюна свисала с его подбородка длинной нитью. Онбыл в отчаянии. Он смотрел на этот огромный, влажный от его слюны член и чуть не рыдал от досады. И тут над ним, сквозь его собственные хриплые всхлипы и отчаянные попытки отдышаться, прозвучал голос. Не властный и не страстный, а мягкий, тревожный, полный беспокойства. — Чонгук-а... Малыш, стоп. Остановись. Тэхён приподнялся на локтях, и его лицо, еще секунду назад искаженное наслаждением, теперь выражало только испуг. Его взгляд метнулся к белым от напряжения пальцам Чонгука, впившимся в его бедра, к его заплаканному, раскрасневшемуся лицу. — Эй, успокойся, — его голос стал тише, но в нем зазвучала та самая, железная нота, которую он использовал в бизнесе, но смягченная нежностью. Он большими, но удивительно нежными движениями взял Чонгука за виски, заставляя того оторваться, отстраниться от своей цели. — Мне и так невероятно приятно. Слышишь? Не надо так. Не мучай себя. Чонгук, ослепленный слезами, попытался было снова наклониться, одержимый своей навязчивой идеей, но Тэхён мягко, но неумолимо удерживал его. — Нет, — сказал Тэхён твердо, заглядывая ему в глаза. — Смотри на меня. Чонгук наконец поднял на него взгляд, и Тэхён ахнул, увидев в этих огромных, обычно таких ясных глазах, бурю отчаяния и фрустрации. — Ой, малыш мой... — его голос дрогнул. Он сел, откинув одеяло, и притянул Чонгука к себе, обнимая его влажную, дрожащую голову к своей груди. — Что ты? А? Что ты с собой делаешь? Он гладил его по спина, по волосам, прижимал к себе. — Мне не нужно, чтобы ты себя так изводил. Мне не нужно, чтобы ты давился и плакал. Мне нужно, чтобы тебе тоже было хорошо. Я хочу видеть тебя счастливым, а не... не таким. Чонгук бессильно всхлипнул, уткнувшись лицом в его шею. Вся его злость мгновенно ушла, смытая этой волной заботы и тревоги. Он чувствовал себя глупо, по-детски. — Я... я хотел... целиком, — выдохнул он, и голос его сломался. Тэхён отстранился, чтобы снова посмотреть ему в лицо. Его большие пальцы нежно вытерли слезы с его щек. — Я знаю, что хотел, — он сказал мягко. — И в этом нет ничего плохого. То, что ты делаешь, и так... — он покачал головой, и в его глазах вспыхнуло что-то горячее, благодарное, — это невероятно. Ты не представляешь, как это приятно. Ты не представляешь, как я по тебе скучал. Но я скучал по твоей улыбке, а не по этим слезам. Он наклонился и поцеловал его в лоб, долго и тепло. — Давай уже без этого. Хорошо? Просто будь моим хорошим мальчиком. Таким, какой ты есть. Этого более чем достаточно. Чонгук позволил себе несколько мгновений побыть слабым в этих объятиях, впитывая тепло и спокойствие, исходящие от Тэхёна. Его дыхание постепенно выравнивалось Но желание — то самое, первоначальное, чистое желание доставить удовольствие — не исчезло. Он медленно, почти нерешительно, высвободился из объятий. Его глаза, еще блестящие от слез, встретились с обеспокоенным взглядом Тэхёна. Чонгук не сказал ни слова, просто покачал головой, давая понять: «Со мной все в порядке». И затем его взгляд скользнул вниз, к тому месту, которое стало причиной его недавнего поражения. Член Тэхёна, несмотря на всю эту эмоциональную бурю, все еще стоял колом. Напряженный, толстый, с блестящей от слюны. Он пульсировал в такт сердцебиению, и вид этой неослабевающей мощи снова заставил кровь прилить к щекам Чонгука, но на этот раз по другой причине. Он снова сполз вниз по телу Тэхёна и прильнул губами к основанию, оставляя долгий, влажный поцелуй, и почувствовал, как Тэхён вздрагивает. Его рука снова обхватила ствол, движения были ритмичными и уверенными. Он не пытался заглотить все сразу. Вместо этого он начал медленно, сантиметр за сантиметром, скользить губами вверх, к головке, задействуя язык, чтобы ласкать чувствительную уздечку и вены на своем пути. Достигнув вершины, он задержался там, обхватывая губами толстую головку, позволяя языку играть с ее кончиком, чувствуя знакомый солоноватый вкус предэякулята. Он смотрел снизу вверх, встречая взгляд Тэхёна, и видел, как то беспокойство в его глазах постепенно растворялось, уступая место темному, тяжелому от желания огню. — Вот так... — прошептал Тэхён, его голос снова стал низким и хриплым. Его рука опустилась на затылок Чонгука, но на этот раз это было просто прикосновение, легкое, ободряющее. — Вот так хорошо, малыш. Воодушевленный, Чонгук ускорил темп. Он работал ртом и рукой в идеальной синхронии, создавая постоянное, непрерывное трение. Он научился дышать через нос короткими, шумными вдохами, находя те короткие паузы, когда мог позволить члену проникнуть чуть глубже, чем обычно, но уже не доводя себя до паники. Он принимал столько, сколько мог комфортно принять, и сосредоточился на качестве каждого движения, на каждом прикосновении языка. Он сосал с глубокой, почти медитативной концентрацией, полностью погрузившись в процесс. Звуки были откровенными и влажными: шлепок его губ, скольжение его ладони, прерывистое дыхание Тэхёна, которое становилось все громче. Он чувствовал, как тело под ним снова напрягается, как пальцы в его волосах сжимаются чуть сильнее. — Я скоро... — предупредил Тэхён, его бедра начали мелко подрагивать. Чонгук лишь кивнул, не прекращая своих движений, и приготовился. Предупреждение Тэхёна было не более чем хриплым выдохом, но Чонгук почувствовал его всем существом. Он почувствовал, как всё мощное тело под ним сковывает стальная напряжённость, как мышцы живота и бёдер наливаются каменной твердостью. Пальцы Тэхёна, запутавшиеся в его волосах, судорожно сжались, прижимая. Он принял это, замер в ожидании, его губы и язык продолжали свою нежную, но настойчивую работу у самой головки, подталкивая к краю. Глубокий, сдавленный стон вырвался из груди Тэхёна, и его тело вздрогнуло в первом, мощном толчке. Чонгук почувствовал, как член пульсирует у него во рту, и первая горячая, густая струя ударила ему в нёбо. На вкус она была такой, как он помнил — концентрированной, солоноватой, с отчетливым горьковатым послевкусием, которое он втайне ассоциировал с чистой, животной сущностью Тэхёна. Это был не самый приятный вкус сам по себе, но контекст делал его сладким, почти наркотическим. Это был вкус его успеха, его власти, его способности довести этого могучего мужчину до полной, безоговорочной капитуляции. И её всегда, всегда было очень много. Тэхён кончал щедро, как и всё, что он делал. Пульсации, казалось, не было конца. Одна за другой, волны горячей жидкости заполняли его рот, стекая по языку, переполняя его. Чонгук с трудом успевал глотать, делая короткие глотки, чувствуя, как густая, слегка вязкая субстанция проходит по его горлу. Небольшие излишки выступили у него в уголках губ, смешиваясь со слюной и слезами, которые всё ещё высыхали на его щеках. Он не отрывался, пока последние содрогания не прошли по телу Тэхёна, пока сильные пальцы не разжали его волосы и не ослабили хватку. Только тогда он медленно, с тихим, влажным звуком, отпустил его, всё ещё чувствуя на языке тот самый, знакомый, интимный вкус. Он тяжело дышал, его губы были онемевшими и опухшими, а подбородок снова был мокрым. Он посмотрел наверх. Тэхён лежал, раскинувшись, его грудь высоко вздымалась, а глаза были закрыты. На его лице застыло выражение блаженного, полного истощения. Чонгук медленно, как во сне, поднялся по кровати и приник к его боку, чувствуя, как бешено бьётся сердце Тэхёна. Тот, не открывая глаз, обвил его рукой и притянул к себе крепче, его голос был беззвучным шёпотом от усталости и удовлетворения. — Спасибо, малыш... Чонгук прижимался щекой к горячей груди Тэхёна, слушая, как бешеный ритм его сердца постепенно замедляется. Воздух в спальне был густым и тяжёлым, пахнущим сексом, потом и их смешанными запахами. Он чувствовал себя опустошённым, но в приятной, расслабленной игре, вся его ярость и отчаяние вышли вместе со слезами, оставив после себя лишь слабую, умиротворённую усталость. На нём были только короткие спортивные шорты, и он чувствовал, как грубая простыня трётся о его обнажённую спину. Но Тэхён, казалось, был далёк от завершения. Его рука, лежавшая на спине Чонгука, медленно, почти лениво начала водить вверх и вниз по его позвоночнику, лаская кожу кончиками пальцев. Это прикосновение было уже другим — не успокаивающим, а пробуждающим, исследующим. Затем та же рука скользнула ниже, поверх тонкой ткани шорт, остановившись на его ягодице, и сжала её с новой, твёрдой силой. — Думаешь, я уже закончил с тобой? — прошептал Тэхён прямо ему в ухо, и его низкий, хриплый голос заставил Чонгука вздрогнуть от предвкушения. Прежде чем Чонгук успел что-то ответить, Тэхён перевернул его на спину одним плавным, но неоспоримо властным движением. Он навис над ним, загораживая свет от окна, и теперь Чонгук мог видеть всё — его тёмные, полные обещания глаза, распухшие от поцелуев губы, всю ту грубую, животную мощь, которая была теперь полностью направлена на него. Взгляд Тэхёна немедленно упал на его грудь. Чонгук знал об этой его слабости. Его грудь не была сильно накачанной, но была упругой и хорошо очерченной, с тёмными сосками, которые моментально набухали под пристальным вниманием. Тэхён обхватил её всей ладонью, сжал, его большой палец грубо провёл по одному соску, заставив Чонгука выгнуться и тихо вскрикнуть. — Такая красивая, — пробормотал Тэхён, почти для себя, опуская голову и захватывая другой сосок губами. Он покусывал его, ласкал языком, заставляя Чонгука метаться под ним, его пальцы впивались в простыни. Вся его верхняя часть тела была покрыта гуражами, и Тэхён, казалось, намеревался уделить внимание каждому сантиметру. Но это было только началом. Его рука спустилась ниже, к поясу шорт. Он засунул пальцы под резинку и одним резким движением стянул их вниз вместе с трусами, обнажая его. Прежде чем Чонгук успел что-то осознать, Тэхён грубо раздвинул его бёдра, широко, почти до предела, обнажая его полностью. Он всегда любил это — видеть его растянутым, открытым, уязвимым только для него. — Не двигайся, — приказал Тэхён, его голос был низким и властным. Он достал смазку из тумбочки. Чонгук слышал щелчок крышки, и через мгновение прохладные пальцы коснулись его промежности. Он вздрогнул, когда один палец, щедро смазанный, упёрся в его напряжённое отверстие. Тэхён не стал медлить. Он ввёл один палец почти сразу, глубоко, растягивая его. Чонгук застонал, его ноги дёрнулись, но Тэхён своей свободной рукой прижал его бедро к матрасу, не давая сомкнуть ноги. — Я сказал, не двигайся, — повторил он, и в его голосе зазвучала опасная нота. Чонгук застонал, когда второй палец вошёл внутрь, чувствуя знакомое жжение от растяжения. Но Тэхён не останавливался. Прежде чем Чонгук успел привыкнуть к этому ощущению, он почувствовал давление третьего пальца, упрямо толкающегося к его входу. — Папочка... подожди... — всхлипнул Чонгук, его пальцы судорожно вцепились в простыни. Но Тэхён лишь пригвоздил его бедро к матрасу ещё сильнее. — Тихо, малыш. Ты справишься. Третий палец медленно, но неумолимо вошёл внутрь. Чонгук резко вдохнул, и по его лицу потекли слёзы. Ощущение растяжения было почти невыносимым — плотное, жгучее чувство полноты, заставляющее его тело дрожать. Тэхён не двигал пальцами, просто держал их внутри, растягивая его, заставляя мышцы привыкнуть к этому объёму. — Так туго... — прошептал Тэхён, его глаза с тёмным блеском наблюдали за тем, как мышечное кольцо борется с вторжением. — Но ты принимаешь это так хорошо, мой мальчик. Он начал медленно двигать тремя пальцами, растягивая его ещё сильнее. Чонгук зажмурился, тихо всхлипывая, его ноги дёргались, но Тэхён крепко удерживал их разведёнными. Каждое движение пальцев внутри него заставляло его вздрагивать — смесь боли и предвкушения сводила с ума. — Вот так... — голос Тэхёна был хриплым от возбуждения. — Теперь ты готов для меня. Тэхён медленно вынул пальцы, и Чонгук издал жалобный звук, чувствуя внезапную пустоту и непривычную прохладу на месте растянутого входа. Но долго ждать ему не пришлось. Почти сразу же он почувствовал теплое, упругое прикосновение чего-то гораздо более массивного. Толстая, обильно смазанная головка члена Тэхёна туго уперлась в его растянутое, чувствительное отверстие, заставляя мышцы рефлекторно сжаться от нового давления. — Расслабься, — мягко, но властно скомандовал Тэхён, одной сильной рукой продолжая удерживать бедро Чонгука широко разведённым, прижимая его к матрасу, а другой направляя свой член, нацеливаясь точно в напряженный, розовый вход. Напряжение было мучительным и сладостным. Чонгук чувствовал, как пульсирует кончик члена Тэхёна у самого его входа, чувствовал каждую каплю прохладной смазки и свое собственное тепло. Он пытался дышать глубже, как учили, пытался расслабить мышцы таза, но тело будто не слушалось его, зажатое между болью и желанием. И тогда Тэхён начал входить. Медленно, почти по миллиметру, но абсолютно неумолимо. Несмотря на тщательную подготовку тремя пальцами, невероятная толщина его члена заставляла Чонгука дышать прерывисто и часто, короткими, хриплыми вздохами. Он чувствовал, как растягивается не просто отверстие, а всё внутри. Каждое мышечное волокно, каждое нервное окончание кричало, приспосабливаясь, принимая в себя эту огромную, живую плоть. Ощущение было настолько интенсивным, почти болезненным, что слезы непроизвольно выступили на его глазах и потекли по вискам, впитываясь в волосы. Он чувствовал себя распахнутым, полностью обнаженным и уязвимым, но в этом была и странная, всепоглощающая полнота. Он был полон им. До самых краев. — Боже... — прохрипел Тэхён, его лицо исказилось от почти болезненного наслаждения, когда он, наконец, полностью вошёл, почувствовав, как его лобок прижимается к влажной коже Чонгука. — Ты всегда так идеально обхватываешь меня, малыш. Так тесно... Он замер на мгновение, давая Чонгуку привыкнуть к невероятной полноте. Его взгляд был прикован к тому месту, где их тела соединялись, наблюдая, как растянутое отверстие Чонгука плотно облегает основание его члена. Он видел, как мышцы живота Чонгука судорожно вздрагивали с каждым учащённым дыханием, как его обнажённая грудь покрывалась лёгкой испариной. Затем он начал двигаться. Первые толчки были медленными, почти церемониальными, но невероятно глубокими. Он вытаскивал свой член почти полностью, до самой головки, заставляя Чонгука скулить от ощущения потери, а затем, не спеша, снова вгонял в него всю свою длину и толщину, заполняя его до предела. Каждое такое движение заставляло Чонгука громко стонать, его собственный член болезненно напрягся на животе, выгибаясь к потолку и подрагивая в такт толчкам. Тэхён наклонился ближе, его дыхание стало горячим и прерывистым рядом с ухом Чонгука. — Посмотри, — прошептал он, его голос дрожал от сдерживаемого возбуждения. Он сильнее раздвинул бёдра Чонгука, открывая вид ещё больше. — Посмотри, как ты принимаешь папочку. Вся... до самого основания. Видишь, как красиво твоё тело открывается для меня? Его слова заставляли Чонгука сгорать от стыда и возбуждения одновременно. Он чувствовал каждый сантиметр, каждый прожилок внутри себя, чувствовал, как его внутренности приспосабливаются к этой мучительной, сладостной полноте. Мир сузился до этого ощущения, до голоса Тэхёна и до влажного звука их тел. Он ускорил темп, и воздух в спальне наполнился новыми, откровенными звуками. Глухие, влажные шлепки его бёдер о ягодицы Чонгука стали быстрее и громче, сливаясь в непрерывный ритм. Тэхён не отрывал взгляда от места их соединения, зачарованно наблюдая, как его собственное тело скользит в податливой, горячей плоти Чонгука. Он любил этот вид — контраст между его мощью и хрупким, но таким восприимчивым телом под ним. Любил видеть, как оно покорно принимает его, подчиняется каждому его движению. Не прекращая ритмичных, глубоких толчков, Тэхён наклонился вперед. Его потная грудь прижалась к обнажённой груди Чонгука. Он опустил голову и губами, горячими и влажными, захватил один из набухших, напряжённых сосков Чонгука. Он ласкал его языком, то нежно, то покусывая, вызывая новые, отчаянные стоны. Одновременно с этим он упёрся руками в бёдра Чонгука, сильнее прижимая их к матрасу, используя это как рычаг. Это позволило ему входить ещё глубже с каждым толчком, достигая самых сокровенных, чувствительных мест внутри. Для Чонгука мир сузился до белого шума в ушах и взрыва ощущений. Он уже не мог говорить, не мог мыслить. Его рот был приоткрыт, из него вырывались только хриплые, прерывистые стоны, когда Тэхён входил особенно глубоко, и сдавленные вздохи, когда он почти полностью выходил. Его тело полностью отдалось на волю Тэхёна, больше не сопротивляясь, а лишь слепо следуя за каждым его движением, поглощая его. Его сознание растворялось, плавало в море чистого, животного чувства — давящего, почти болезненного растяжения, трения, которое зажигало нервы изнутри, и всепоглощающего чувства обладания. Он был ничем, и одновременно всем — просто сосуд, созданный для того, чтобы его заполняли, просто тело, рождённое для того, чтобы ему принадлежали. Тэхён, чувствуя, как тело Чонгука трепещет под ним подходит ещё ближе. Его губы, только что ласкавшие сосок, теперь нашли губы Чонгука. Это был не нежный поцелуй. Это было властное, требовательное слияние. Тэхён без промедления провёл языком по линии губ Чонгука, заставляя их разомкнуться с тихим вздохом. Как только путь был открыт, его язык глубоко вошёл в его рот. Это было грубое, почти животное соединение. Язык Тэхёна скользил по его нёбу, обвивал его собственный, вкус их смешанный — солёный от пота, с горьковатым оттенком возбуждения. Чонгук ответил ему с такой же яростью, его язык встретил язык Тэхёна в немом поединке, их дыхание смешалось, становясь одним целым. Тэхён отрывался лишь для того, чтобы перевести дух, его лоб прижат ко лбу Чонгука. — Ты весь мой, — прошептал он хрипло, прежде чем снова захватить его губы в ещё более глубоком, более властном поцелуе, как будто пытаясь вдохнуть в себя саму его душу. В эти мгновения границы между ними стёрлись. Не было ни того, кто обладал, ни того, кем обладали. Было только это единство — двух тел, двух дыханий, двух желаний, сплетённых воедино в жарком, влажном пространстве их поцелуя, пока ритмичные толчки Тэхёна продолжали раскачивать их на постели. Тэхён, не прерывая глубокого, влажного поцелуя, слегка изменил угол движений своих бёдер. Он интуитивно знал тело Чонгука как свои пять пальцев. И теперь, с новой целью, он направил следующий толчок так, чтобы скользнувшая головка его члена прошла глубже и надавила на особую, спрятанную внутри точку. Эффект был мгновенным и оглушительным. Чонгук буквально взвыл прямо в рот Тэхёна, его тело выгнулось дугой, словно по нему пропустили электрический ток. Все его мышцы напряглись до предела, а пальцы впились в спину Тэхёна, оставляя красные полосы. Его стон был не просто стоном — это был раздирающий, высокий, почти истеричный крик, в котором смешались шок, невыносимое наслаждение и полная потеря контроля. Тэхён оторвался от поцелуя, его глаза сверкали дикой, торжествующей радостью. Он видел, как закатились глаза Чонгука, как его рот остался приоткрытым в беззвучном крике, пока новая волна ощущений накрывала его. — Вот она, — прохрипел Тэхён, его голос дрожал от возбуждения. — Вот где тебя нужно ласкать, да, малыш? Он повторил движение. Снова и снова. Уже не случайно, а целенаправленно, с хирургической точностью бьясь своей головкой в ту самую чувствительную железу внутри Чонгука. Чонгук не мог вынести этого. Его крики стали громче, отчаяннее. Он рвал простыни, его ноги судорожно обвились вокруг талии Тэхёна, то пытаясь притянуть его глубже, то бессильно отталкивая. — Папочка! Пожалуйста! — он рыдал, слёзы ручьём текли по его вискам, смешиваясь с потом. — Слишком! Я не могу! Но Тэхён был неумолим. Его движения стали ещё более точными и быстрыми. Он наслаждался этой реакцией, этим видом полностью разложенного, доведённого до исступления человека под ним. Каждый удар по простате заставлял член Чонгука болезненно подрагивать, выделяя прозрачную жидкость, и вырывал из его горла новый, разбитый крик. Это была настоящая пытка наслаждением, и ни один из них не хотел, чтобы она прекращалась. Тэхён не ослаблял свой целевой натиск. Каждый точный, глубокий толчок, бьющий прямо в простату Чонгука, заставлял того терять остатки рассудка. Крики перешли в разбитые, хриплые вопли, почти рыдания. Его тело было налито огнём, каждый нерв кричал от перегрузки. Он уже не просто лежал — его бросало по постели, как марионетку, в такт неумолимым движениям Тэхёна. — Кончаю! — вырвалось у Чонгука срывающимся, исступлённым криком. — Я сейчас... Папочка! Его тело затряслось в мощной, неконтролируемой судороге. Без единого прикосновения к его члену, подчинённое только безжалостной стимуляции изнутри, из него вырвался густой, горячий поток. Сперма забрызгала его собственный живот и грудь обильными, пульсирующими толчками, которые, казалось, выжимали из него всё до последней капли. Его внутренности судорожно сжимались вокруг члена Тэхёна, и это последнее, непроизвольное сокращение стало той точкой, после которой уже невозможно было держаться. Тэхён почувствовал, как тело Чонгука сжимается вокруг него в финальном, судорожном спазме, и это стало для него последним толчком. Его собственное тело натянулось, как тетива, каждый мускул застыл в предельном напряжении. — Чонгук-а... — его имя сорвалось с губ Тэхёна хриплым, прерывистым стоном, больше похожим на молитву. Он вогнал свой член в самую глубину, прижимаясь лобком к влажной коже Чонгука, и замер. Внутри него всё перевернулось, и первая горячая волна вырвалась из него, пульсируя глубоко внутри сжавшихся внутренностей Чонгука. За ней последовала вторая, третья — мощные, почти болезненные спазмы, выжимающие из него всё до последней капли. Он чувствовал, как его сперма горячими пульсациями заполняет Чонгука, отмечая его изнутри как свою собственность. Казалось, оргазм длился вечность, волны наслаждения прокатывались по всему его телу, от кончиков пальцев, впившихся в матрас, до затылка, который он запрокинул с беззвучным криком. Он не рухнул сразу. С последним, затухающим содроганием, тяжело дыша, он оперся на дрожащие руки по бокам от головы Чонгука. Его спина была влажной и блестящей, мышцы всё ещё подрагивали от пережитого напряжения. Он опустил голову, пытаясь перевести дух, и его пот капнул на ключицу Чонгука. Он всё ещё тяжело дышал, когда его взгляд упал на Чонгука. Мальчик лежал под ним, совершенно разбитый. Глаза закрыты, ресницы мокрые от слёз, губы запёкшиеся и приоткрытые в беззвучном стоне. По его внутренней стороне бедра медленно стекала вниз белая струйка — доказательство того, что произошло. Тэхён медленно, будто в трансе, опустил голову и провёл языком по ключице, смазывая каплю пота, упавшую туда секунду назад. Его движения были плавными, полными нежности. — Маленький, — его голос прозвучал хрипло, почти шёпотом. Он не ждал ответа. Его пальцы сами потянулись к лицу Чонгука, ладонь легла на горящую щёку, большой палец провёл по влажной коже под глазом. — Ты справился. Тэхён медленно, почти нехотя, вынул свой член. Раздался тихий, влажный звук, и сразу же по внутренней поверхности бедра Чонгука потекла густая белая жидкость, вытекая из его растянутого отверстия. Тэхён с лёгкой, довольной улыбкой наблюдал за этим несколько секунд, прежде чем тяжело опуститься на спину. Он тяжело дышал, его грудь вздымалась и опадала. — Иди сюда, — тихо сказал он, раскрывая руку. Чонгук, всё ещё слабый и дрожащий, перекатился на бок и прильнул к нему, устроившись головой на его мощной груди. Он прикрыл глаза, слушая успокаивающий звук бьющегося сердца Тэхёна. Тэхён обнял его за плечи, его большая ладонь разместилась на спине Чонгука. Они лежали так в тишине, залитые утренним солнцем, и постепенно их дыхание синхронизировалось, становясь ровным и спокойным. Тэхён лениво водил ладонью по спине Чонгука, чувствуя под пальцами влажную кожу. Солнечный луч медленно перемещался по комнате, пока не упал прямо на их спутанные ноги. — Голоден? — тихо спросил Тэхён, его голос был низким и немного хриплым. Чонгук лишь отрицательно мотнул головой, уткнувшись лицом в его шею. Ему не хотелось двигаться, не хотелось думать. Хотелось только лежать вот так, чувствуя тяжесть руки Тэхёна на себе и его сердцебиение под щекой. Тэхён улыбнулся, глядя в потолок. Его пальцы бессознательно начали заплетать прядь тёмных волос Чонгука. — Ладно, — прошептал он. — Значит, просто полежим. Он закрыл глаза, вдыхая запах их смешанных дыханий, пота и секса. Впервые за две недели он чувствовал себя по-настоящему расслабленным. Никаких звонков, никаких контрактов. Только теплое, дышащее тело на его груди и тихий покой утра.