To see things in black and white

      Профессиональный спорт всегда тяжелый. Особенно, когда ты работаешь в команде. Особенно, когда ты в команде с лошадью. Конный спорт красив, элегантен, впечатляющий, а также труден, опасен и чертовски дорогой.              Сборная Южной Кореи недавно анонсировала новых спортсменов, которые будут представлять страну в седле. Однако в соцсетях обсуждали только двух наездников: Ким Сынмина и Хван Хенджина. Будучи еще молодыми юнцами, они оба побеждали и били рекорды, а денники их лошадей были полностью облеплены розетками.              Хенджин –мастер спорта по выездке. Иногда кажется, что данное направление спорта появилось и подстроилось именно под парня, ведь это не только спорт, но и искусство. Всадники должны быть не только сильными и выносливыми, но и обладать чувством прекрасного, чтобы создавать гармоничные и красивые композиции на лошади. Глядя на Хвана, не каждый поймет его род деятельности. Выразительные черты лица, длинные ноги, подтянутое пластичное тело, — его скорее можно было принять за артиста балета или модель. И в этом не было ошибки. Выездка, его стихия, — это танец. Тихий, сосредоточенный диалог с лошадью, где малейший намек, сдвиг веса или напряжение мышцы значат больше, чем грубая сила. Его выступления — это шепот, понятный лишь посвященным, но оттого не менее завораживающий. Он не ездил — он парил на манеже, а его лошадь, будто отполированный до блеска инструмент, была продолжением его воли, идеально отвечая на невидимые зрителю сигналы. Их работа была одухотворенной поэзией в движении, где царили точность, элегантность и безмолвное взаимопонимание.              Совершенно иным был Ким Сынмин. Если Хван Хенджин олицетворял воздух и утонченность, то Сынмин был сгустком земли и огня. Его дисциплина — конкур, бескомпромиссные скачки на скорость через головокружительные барьеры. Здесь не было места полутонам и шепоту. Здесь был гром копыт, хруст опилок под ними, свист рассекаемого воздуха и адреналин, бьющий в голову, как искристое вино. Сынмин был тактиком и смельчаком, его тело, сильное и собранное, как пружина, работало в унисон с мощной, взрывной лошадью. Их задача была не танцевать, а лететь и побеждать, считая сотые доли секунды и безжалостно исправляя ошибки. Его лошадь, покрытая мыльной пеной у крупа, с раздувающимися ноздрями, была не инструментом, а боевым товарищем, с которым они шли на штурм.              Их противостояние начиналось не на плацу, а в самом подходе. Хенджин проводил часы в медитативной работе у корды, оттачивая пиаффе и пассаж, в то время как Сынмин гонял свою лошадь по полям, выстраивая оптимальный маршрут до сантиметра и укрепляя ее мышцы для мощного толчка. Они были антиподами: один — виртуоз тишины, другой — виртуоз скорости.              Пресса и болельщики с жаром обсуждали это столкновение двух миров. Кто важнее для сборной? Чья победа ценнее? Тонкий аристократизм Хенджина или неукротимая ярость Сынмина? Их сравнивали во всем: в стиле, в отношении к лошадям, даже в манере носить форму.              Но за этим внешним противостоянием скрывалась одна общая, испепеляющая правда. Независимо от того, был ли это безмолвный диалог выездки или оглушительный диалог конкура, оба они вели его на краю. Один — на острие нервного срыва от необходимости идеального повторения тончайших элементов. Другой — на острие падения у препятствия под два метра высотой. Оба они платили одну и ту же цену — страхом, потом, болью и деньгами, которых хватило бы на покупку небольшого острова.              И пока все спорили, кто из них лучше, Сынмин и Хенджин молча понимали друг друга без слов. Потому что только они знали, каково это — всецело доверять тысячекилограммовому существу с собственным разумом, чья одна единственная ошибка или момент непослушания могли перечеркнуть годы труда. Они были разными полюсами одного невероятно тяжелого, опасного и прекрасного мира, где главным партнером была не вражда друг с другом, а союз с лошадью.              

***

             Конюшня сборной Южной Кореи больше походила на космический корабль для небожителей из мира конного спорта. Просторные, светлые денники с автоматическими поилками и системами климат-контроля, бесконечные ряды боксов для седловки, ветеринарный блок с самой современной аппаратурой для диагностики и восстановления, солярии для лошадей, и даже собственный гидро- и беговые дорожки для реабилитации лошадей. Огромные левады, большое количество бочек. Открытые плацы, четыре манежа и большое поле для кросса. Главный манеж был настоящим собором: под высоким арочным потолком, залитый естественным светом из панорамных окон, лежал безупречный песок олимпийского стандарта, упругий и бесшумный. Трибуны, пока пустые, нависали амфитеатром, готовые в день соревнований взорваться овациями.              В первый день сбора атмосфера была заряжена электричеством. Журналисты, облепившие ограждение открытого манежа, нетерпеливо переминались с ноги на ногу, их камеры были направлены на вход, словно ожидая выхода рок-звезд. Лошади, уже акклиматизировавшиеся после переезда, чувствовали себя спокойно и деловито.              Первыми на арену вышли конкуристы. Тренеры, с планшетами в руках, уже расставили препятствия — целый калейдоскоп чухонцев, «ливерпулей», двойных и тройных систем, некоторые высотой уже под 1.60 м. Воздух наполнился запахом опилок и сосредоточенной тишиной перед бурей.              И вот появился он — Ким Сынмин. В его руках гнедая кобыла тракененской породы по кличке Эйра. Мускулистая, с сухой головой и умным, энергичным взглядом, она была рождена для полетов. Сынмин, в синем тренировочном костюме команды, похлопал ее по шее, что-то шепнул на ухо, и они выехали на разминочную рысь.              Их тренировка была тактическим разбором полетов. Они не шли маршрутом, а отрабатывали связки. Тренер кричал с бровки: «Сынмин-а, после двойной системы, короче, поворот на оксер! Не дай ей завалить!». Они подходили к препятствию, разбирали его на части, снова и снова. Эйра работала собранно, ее круп — мощная пружина, — отталкивался от земли, а Сынмин в седле был единым целым с ее движением, его тело работало как амортизатор и руль одновременно.              В какой-то момент они взяли высокий чухонец, и Эйра зацепила за него задними ногами. Препятствие с грохотом упало. Сынмин не стал ругать кобылу, лишь круто развернул ее, подъехал к упавшей жерди и заставил ее спокойно постоять рядом, снимая нервное напряжение.       — Ничего, девочка, соберешься, — слышали его ближайшие репортеры. Он был строг, но справедлив.              Его диалог с тренером был лаконичным и деловым:              — Она теряет ритм перед вертикалью после шпринга.              — Укороти подход, сделай два коротких темпа вместо одного растянутого, — парировал тренер.              Пресса щелкала камерами, ловя каждый момент падения и взлета. Другие спортсмены, наблюдая, кивали — они понимали, что видят работу мастера, разгадывающего сложнейшую шахматную партию на скорости.              Когда конкуристы, разгоряченные и довольные, начали отшагивать своих лошадей, препятствия бесшумно и быстро убрали. Манеж превратился в гладкий холст, готовый принять художника.              И он вышел. Хван Хенджин вел под уздцы своего вороного жеребца ганноверской породы по кличке Одиссей. Зверь был воплощением мощи и благородства: глянцевая черная шкура, лебединая шея и пронзительный, умный взгляд. Проходя мимо Сынмина, который протирал пот со лба, Хенджин бросил на него язвительный, оценивающий взгляд, будто говоря: «Ну что, нагромоздил достаточно палок?». Сынмин в ответ лишь выразительно закатил глаза, отворачиваясь к своей Эйре.              Тренировка Хенджина была противоположностью. Здесь царила почти монастырская тишина, нарушаемая лишь ритмичным фырканьем Одиссея и скупыми командами тренера по выездке. Они начинали с простых движений на корде, разогревая мышцы. Затем Хенджин сел в седло, и началась работа.              Это была не езда, а лепка. Тренер, не повышая голоса, говорил: «Больше сбора. Дай ему опору в повод, но не тяни. Работай корпусом». Хенджин, чье тело выглядело расслабленным, но было напряжено, как струна, посылал жеребцу невидимые сигналы. Они отрабатывали пируэты на собранном шагу, и Одиссей описывал идеально ровные круги, его круп работал как шарнир. Они делали пассаж — высокую, задержанную рысь, от которой захватывало дух: жеребец плыл над землей, его ноги задирались до горизонтали, демонстрируя невероятную мощь и импульс.              Журналисты, сначала шумные, притихли, завороженные этой демонстрацией абсолютного контроля. Выездковый манеж находился в противоположном конце, и другие спортсмены, отшагивавшие лошадей, невольно замедляли шаг, наблюдая. Даже Сынмин на секунду остановился, его взгляд на несколько мгновений задержался на идеально выстроенном Одиссее. В его глазах читалось не признание превосходства, а уважение к сложности чужой работы.              Хенджин не улыбался. Его лицо было маской концентрации. Он разговаривал с Одиссеем шепотом, похлопывая его по шее после удачно выполненного элемента. Их связь была не грубой силой, а тончайшим диалог, где всадник был мозгом, а лошадь — его идеально отлаженным телом.              Отдав Одиссея конюху на расседловку, Хенджин чувствовал, что и ему, и жеребцу нужна передышка от этой показной суеты. Он забрал его обратно и повел по узкой тропинке, уводящей в небольшую рощу позади манежа. Воздух здесь был свеж и наполнен ароматом хвои и влажной земли. Пение птиц и стрекот кузнечиков заменяли собой гул голосов и щелчки затворов. Хенджин расслабил плечи, вдыхая полной грудью. Он доверяет своему коню, поэтому без проблем выезжает без седла на обычном простом трензельном оголовье. Одиссей, почуяв свободу, бодро фыркнул и потянулся к сочной траве у края тропы.              Идиллия длилась недолго.              За поворотом, на солнечной поляне, стоял Сынмин. Он расседлал Эйру и, надев недоуздок, позволил ей пастись, наслаждаясь короткими мгновениями естественной жизни. Кобыла, уловив чужой запах, тревожно вскинула голову и издала тихое, предупреждающее ржание.              Одиссей моментально преобразился. Из расслабленного аристократа он превратился в напряженного, возбужденного жеребца. Его уши встали торчком, он высоко поднял голову, и его тело сжалось в тугой узел. Он громко и вызывающе ответил Эйре, ударив копытом о землю.              — Тихо, Одиссей, — строго сказал Хенджин, натягивая повод, но жеребец лишь беспокойно заерзал.              Сынмин, услышав шум, обернулся. Его лицо, на секунду смягченное отдыхом, снова стало каменным.              — Уведи своего Принца Тьмы подальше, — бросил он без предисловий, вставая между Эйрой и незваными гостями. — Моя девочка не в настроении для светских бесед, а твой красавчик, похоже, забыл правила приличия.       Хенджин едко улыбнулся, пытаясь успокоить вздыбившегося Одиссея.       — Не волнуйся, Мини. Мой «Принц Тьмы» воспитан лучше, чем некоторые, кто позволяет своим лошадям пастись без присмотра, как обычным коровам. Хотя, что с них взять, с конкурных прыгунов? Им бы только жевать и скакать.              — А твоему-то только жевать и красиво пыжиться, — парировал Сынмин, поглаживая Эйру по шее, которая нервно переступала с ноги на ногу. — Слушай, я без шуток. Подойдешь с ним ближе — получишь удар копытом. И хорошо, если не в тебя, а в его благородные кости. Эйра хоть и кобыла, но в гневе пострашнее любого жеребца. Тебе твои выездковые пируэты потом с раздробленной ногой не повторить.              — Какая трогательная забота о моем здоровье, — язвительно заметил Хенджин, но сделал шаг назад, уводя Одиссея. Он понимал, что Сынмин прав. Испуганная или агрессивная лошадь — это оружие. — Не переживай, я не собираюсь нарушать твое уединение. Просто некоторые из нас предпочитают отшагивать лошадей, а не отпускать их в свободный выпас, как коз.              — Зато моя «коза» после этого скачет так, что у твоего танцора крыша съезжает, — Сынмин не мог удержаться от колкости. — Вам, выездюкам, лишь бы на плацу покрутиться, а нам через реальные препятствия лететь.              Одиссей снова попытался рвануться вперед, и Хенджин с усилием его удержал.              — Видишь? — сказал Сынмин, указывая подбородком на жеребца. — Даже он понимает, где настоящая работа. Ревнует.              — Он просто удивлен, что кто-то может так бесцеремонно портить своим присутствием такой прекрасный пейзаж, — не сдавался Хенджин, но поединок явно был проигран — оставаться здесь было небезопасно.              Он круто развернул все еще взволнованного Одиссея.              — Не утомляй свою «девочку». Ей еще барьеры ломать завтра.              — А твоему — таблетку от зазнайства дать, как и хозяину — бросил ему вдогонку Сынмин. — И повод покрепче купи!              Хенджин не ответил, уходя вглубь рощи. Сынмин, оставшись один, тяжело вздохнул и потрепал Эйру по гриве:              — Ну что, красавица, испугалась этого павлина? Ничего, мы им завтра на маршруте покажем, где готовят настоящих чемпионов.              Птицы снова запели, но напряжение в воздухе витало еще долго. Их первая личная встреча без камер закончилась вничью, но стало ясно одно: тихая война между искусством и мощью только началась.              

***

      Вернувшись в здание, оба спортсмена снова облачились в безупречные костюмы сборной. Тренеры, уловив ледяные взгляды, которыми они обменивались, провели краткий, но жесткий инструктаж: «Никаких провокаций. Улыбки. Команда. Один за всех».              Пресс-конференция началась в стерильно-белом зале, залитом светом софитов. Первые вопросы были предсказуемыми: «Какие цели на сезон?», «Как лошади перенесли переезд?», «Ожидаете ли конкуренции с японскими и китайскими спортсменами?». Сынмин и Хенджин отвечали шаблонно, как по писаному, изредка бросая друг на друга вежливые, ничего не значащие взгляды.              Но атмосфера в зале постепенно накалялась. Журналистам нужна была кровь, а не сухие факты.              И вот, молодая репортерша с хитрой улыбкой спросила, глядя на выездюка: — Хван Хенджин, вы с Ким Сынмином — главные звезды сборной. Чувствуете ли вы себя соперниками? И не мешает ли это «звездное» положение построению командного духа?              Хенджин улыбнулся своей самой обаятельной, слегка надменной улыбкой. — Соперничество — это двигатель прогресса, — начал он гладко. — Я уважаю достижения Сынмина. Прыгать через палки, конечно, требует определенной… смелости. Наверное, это как экстремальный вид спорта для тех, кому не хватает адреналина в размеренном искусстве. Что касается командного духа… — он сделал театральную паузу, — …мы все в одной лодке. Просто некоторые гребут веслом, а другие — грациозно ведут ее по нужному курсу.              В зале пронесся сдержанный смешок. Сынмин, сидевший с каменным лицом, почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. Тренер под столом одергивающе ткнул его ногой.              Но тут встал следующий журналист, мужчина с ехидным выражением лица, и обратился уже к Сынмину:       — Ким, а как вы относитесь к тому, что вашу дисциплину иногда называют «грубой силой», в то время как выездку величают «высшим искусством»? Чувствуете ли вы себя проще, что ли?              Сынмин, всё ещё кипящий после стычки в лесу, уже открыл рот для колкого ответа, но Хенджин его опередил. Он наклонился к микрофону со сладкой, ядовитой улыбкой.              — О, не стоит принижать заслуги Сынмина, — начал он, и в его глазах заплясали весёлые чертики. — Его дисциплина требует поистине виртуозного… наездничества. Понимаете, в конкуре главное — крепко сидеть в седле и мощно работать бёдрами, чтобы задать ритм. Наверное, поэтому у него такая преданная кобыла. — Он сделал многозначительную паузу, наслаждаясь тем, как по лицу Сынмина расползается багровая краска. — Они понимают друг друга с полуслова. Или, я бы даже сказал, с полу-толчка. Это вам не наши утончённые па-де-де. Это нечто… более примитивное и энергичное.              В зале повисла гробовая тишина, на секунду прерванная чьим-то сдавленным смешком. Намёк был настолько прозрачным и пошлым, что даже некоторые журналисты покраснели. Тренер под столом с такой силой впился пальцами в ногу Хенджина, что тот чуть не вскрикнул.              Сынмин вскипел мгновенно. Его кулаки сжались, а голос, когда он заговорил, был низким и звенящим от ярости. Это была последняя капля. Осторожность улетучилась.              — Искусство? — Сынмин фыркнул, откинувшись на спинку стула. — Ну, если искусство — это двадцать минут ходить кругами, делая вид, что ты разговариваешь с лошадью шестым чувством, тогда да. А мы, «грубая сила», предпочитаем за те же двадцать минут реально проверить и нервы, и мускулы, и мозги, и скорость. И да, прыгнуть выше всех — это тоже искусство. Особенно искусство не сломать себе шею, в отличие от некоторых, чья самая большая опасность — заснуть в седле от монотонности.              Зал ахнул. Камеры защелкали с удвоенной силой, ловя каждую эмоцию на лице Хенджина. Тот не заставил себя ждать.              — Интересная теория, — его голос стал сладким, как яд. — Я, например, всегда восхищался, как конкурники умудряются находить общий язык с лошадьми. Вам ведь приходится объяснять им все на примитивном языке «стой-иди-прыгай». Это требует не дюжего… терпения. Почти как в детском саду. А мы в выездке предпочитаем вести диалог на языке Шекспира. Не всем дано понять его тонкости, я понимаю.              — Шекспир? — Сынмин язвительно ухмыльнулся. — Мне с вашего «Одиссея» показалось, он больше на языке гормонов изъясняется. На поляне только что чуть не устроил спектакль для моей кобылы. Видимо, трагедию. Очень глубокомысленно.              Хенджин побледнел. Тренеры под столом отчаянно сигнализировали им заткнуться.              — По крайней мере, мой жеребец проявляет здоровый интерес к противоположному полу, а не дрессирован, как робот, только для того, чтобы бездумно таранить барьеры! — выпалил он.              — Бездумно? — голос Сынмина стал опасным и тихим. — Это тебе мой «робот» завтра без единой ошибки проедет маршрут, пока твой «Шекспир» будет вырисовывать кружочки и ждать оценок от судей, как школьник у доски.              Напряжение в зале достигло пика. Казалось, воздух трещал от статики. Журналисты были в восторге: они получили свой конфликт в чистейшем виде.              Главный тренер, багровея, резко встал.              — Спасибо за вопросы! У спортсменов тяжелый тренировочный день, поэтому им нужно идти. Конференция окончена!              Сынмин и Хенджин, не глядя друг на друга, встали и молча, под вспышки камер и возбужденный гул, покинули зал. Война была официально объявлена. И теперь им предстояло доказать свое превосходство не словами, а результатом.       

      

***

      Главный тренер, Ким Тхэсик, человек с лицом выветренного гранита, загнал их в подсобку сразу после пресс-конференции. Воздух гудел от гнева, исходящего от него волнами.              — Вы хотите быть клоунами? — прошипел он, не повышая голоса, но от этого становилось только страшнее. — Отлично. Цирк начинается здесь и сейчас. Телефоны — на стол. Хенджин, ты возьмешь вилы и тачку. Сынмин, грабли и ведро. И до тех пор, пока каждый денник в этом ряду не будет вычищен до блеска, вы — не спортсмены сборной. Вы — конюхи. Понятно?              Через десять минут два главных надежды корейского конного спорта, переодетые в засаленные рабочие комбинезоны, стояли посреди конюшенного прохода, пахнущего навозом, сеном и немой ненавистью друг к другу.              Денник представлял собой квадрат из бетона и металла, усыпанный опилками, которые за день успели превратиться в липкую, пахучую кашу.              — Начинай, Принц Тьмы, — язвительно бросил Сынмин, указывая граблями на внушительную кучу навоза. — Твое искусство начинается с умения виртуозно орудовать вилами. Покажи свой пассаж с этим.              Хенджин, с отвращением смотря на вилы, как на орудие пытки, едко парировал:              — Не волнуйся. Я хоть знаю, как обращаться с инструментом, не ломая его об окружающие предметы. В отличие от некоторых, чей метод работы — «сильнее ударить».              Он ткнул вилами в кучу, но сделал это так неловко, что половина содержимого рассыпалась по полу. Сынмин фыркнул:              — Великолепно! Пируэт не удался. Теперь у нас есть современное искусство, размазанное по всему полу. Называется «Беспорядок после бала».              — Лучше, чем твои примитивные каракули в виде упавших барьеров! — огрызнулся Хенджин, пытаясь собрать рассыпавшееся.              Работа шла медленно и чудовищно неэффективно. Они постоянно мешали друг другу. Хенджин, стремясь к перфекционизму, пытался выкладывать свежие опилки идеально ровным слоем, а Сынмин, действуя по принципу «главное — скорость», проходился граблями, разбрасывая грязь и сводя на нет все усилия соперника.              В довершение всего, их лошади, стоя в соседних денниках, с нескрываемым любопытством наблюдали за этим унизительным зрелищем.              Эйра, кобыла Сынмина, мирно жевала сено и вдруг громко и блаженно опорожнилась прямо в тот момент, когда Хенджин, морщась, нёс очередную порцию грязных опилок к тачке.              Сынмин не удержался от ухмылки:              — Смотри, Хенджин, даже моя лошадь оценила твои артистические старания. Аплодисменты.              Хенджин, багровея от злости и унижения, бросил:              — Зато мой Одиссей хотя бы знает, в какую сторону повернуться, чтобы не пугать окружающих. Это называется воспитание.              В этот момент Одиссей, как бы в подтверждение своих манер, протянул голову через решётку и аккуратно стащил с головы Сынмина его же кепку, принявшись её жевать.              — Эй, отдай! — рявкнул Сынмин, пытаясь выхватить головной убор.              Хенджин рассмеялся, но это был смех напряжённый, истеричный.       — Видишь? Он чувствует дурной вкус. Даже есть это не может.              — Он просто, как и его хозяин, не знает, что с этим делать! — вырвалось у Сынмина, пока он отвоёвывал бедную, изжеванную кепку.              Они продолжили работу в гробовом молчании, изредка прерываемом лишь скрежетом граблей и тяжёлым дыханием. Пот стекал по их лицам, смешиваясь с пылью и опилками. Аристократичная осанка Хенджина и брутальная собранность Сынмина бесследно исчезли, сменившись усталой сгорбленностью двух очень грязных и очень злых мужчин.              Когда тренер, спустя два часа, обходил с проверкой их «творчества», он молча осмотрел блестящий от мытья пол и аккуратно застеленный денник, потом перевёл взгляд на них — запылённых, потных, с грязными лицами, но всё ещё исподтишка кидающих друг в друга убийственные взгляды.              — Ну что, — сухо произнёс тренер. — Договорились?              — Да, сонсэнним, — буркнули они почти в унисон, не глядя друг на друга.              — Отлично, — тренер повернулся к выходу, но на пороге остановился. — И на будущее. Следующий публичный скандал — и вы будете чистить не денники, а всю дренажную систему манежа. Вручную и без перчаток. Приятного отдыха, звёзды.              Дверь захлопнулась. Они остались одни в оглушительной тишине конюшни, пахнущей чистотой и их общим унижением. Война продолжалась, но теперь она перешла в стадию холодного, липкого и очень вонючего перемирия.              

***

      Утро началось с того, что главный тренер, Ким Тхэсик, с лицом, не выражавшим никаких эмоций, кроме легкого садистского удовлетворения, огласил им приговор.              — С сегодняшнего дня и до вечера, — он посмотрел на Хенджина, — ты занимаешься конкуром. На Эйре. — Затем взгляд перешел на Сынмина. — А ты — выездкой. На Одиссее.              Наступила мертвая тишина, которую нарушило только недоуменное фырканье Эйры.              — Сонсэнним, вы не шутите? — выдавил из себя Хенджин, бледнея. — Это же… прыжки.              — В выездке нужно… помнить схемы, — с ужасом в голосе произнес Сынмин, как будто его отправили на экзамен по ядерной физике без подготовки.       — Хороший всадник справится с любой лошадью и с любой дисциплиной, — невозмутимо процитировал тренер собственные вчерашние слова. — Основу основ вы знать должны. Или вы признаете, что вы не хорошие всадники?              Это был ультиматум. По их лицам было видно, что они готовы скорее признаться в чем угодно, но только не в этом. Особенно когда по периметру манежа начали собираться их товарищи по сборной, с трудом скрывая ухмылки.              У денника Эйры развернулась настоящая битва. Хенджин, с отвращением разглядывая конкурный трензель, попытался надеть на кобылу строгий мундштук.              — Что ты делаешь?! — завопил Сынмин, как будто Хенджин собрался надеть на Эйру намордник. — Ты ей всю ротовую полость порвешь! Она на трензеле работает, а не на этом архаичном орудии пыток!              — А как же «тонкость управления»? — язвительно парировал Хенджин, но мундштук всё же отложил. — Я просто хочу, чтобы у нас был диалог, а не монолог с ее стороны.              — Диалог? С Эйрой? — Сынмин фыркнул. — С ней диалог ведется на языке «вперед» и «прямо». Все остальное — это шепот на урагане.              Тем временем, у денника Одиссея царил хаос. Сынмин, пытаясь сесть в выездковое седло, которое показалось ему невероятно маленьким, длинным и плоским, зацепился конкурным сапогом за стремя.              — Черт возьми, как в этом сидеть? — ворчал он, пытаясь удержать равновесие. — Кажется, я сел на табуретку!              Хенджин выехал на манеж с видом человека, идущего на эшафот. Эйра, почуяв конкурное поле, сразу взбодрилась и понесла его рысью, которая больше напоминала нервную пляску.       — Успокой ее! Собери! — кричал тренер по конкуру.              — Я пытаюсь! — почти взвыл Хенджин, чьи попытки «собрать» лошадь выглядели как попытки удержать моток энергичных угрей.              Они подъехали к первому барьеру. Хенджин, следуя выездковым канонам, попытался сделать красивый, сбалансированный заход. Эйра, видя, что до барьера еще три метра, а ее не посылают вперед, решила, что это новая тактика, и резко затормозила. Хенджин, не ожидая этого, по инерции совершил почти полный кульбит через ее голову и повис на ее шее, как изысканный шарф. Эйра, удивленно фыркнув, постояла секунду, а затем пошла жевать опилки, волоча за собой беспомощно болтающегося всадника.              Собрав остатки достоинства, Хенджин все же взял барьер. Но в момент прыжка он инстинктивно попытался сохранить вертикальное положение корпуса, как в выездке. Результат был плачевен: он откинулся назад, его ноги уехали вперед, и он приземлился в седле с таким грохотом, что зрители непроизвольно ахнули. Один из молодых конкуристов не выдержал и упал на барьер от смеха, сронив его на землю.              Выездковая тренировка Сынмина напоминала не танец, а переговоры с террористом. Он пытался заставить Одиссея сделать остановку. Его метод заключался в том, чтобы откинуться назад и дернуть повод на себя, как будто он тянул за ручник у грузовика.              Одиссей, воспитанный на тонких полу-одержках, лишь откинул голову и замер, выражая всем видом глубочайшее оскорбление.              — Ты не тормозишь поезд! — орал Хенджин, уже хрипя от смеха. — Ты просишь! Шепчешь ему на ухо!              — Я ему не на ухо, я ему по переносице поводом объясняю! — рявкнул в ответ Сынмин.              Затем начались серпантины. Сынмин, пытаясь сделать плавный изгиб, так усердно работал шенкелем, что Одиссей, решив, что от него требуют бокового движения, пошел траверсом. Вместо изящной змейки они двигались по манежу гигантскими неуклюжими шагами вбок, напоминая краба, которого кто-то бьет током.              Финалом этого цирка стала попытка прибавить рысь. Сынмин, желая придать больше импульса, начал активно работать корпусом, как это делают в конкуре. Одиссей, восприняв это как сигнал к переходу на галоп, рванул с места, а Сынмин, потеряв равновесие, в панике вцепился в гриву и проехал так пол-манежа, отчаянно крича: «Тпру-у-у! Стоп-машина!».              К концу тренировки оба были покрыты пылью, потом и пятнами чести. Хенджин, пытаясь прыгнуть двойную систему, запутался в поводьях, и Эйра понесла его прямо к бочке с водой, встав перед ней на дыбы. Сынмин, отрабатывая пируэт, так закрутил Одиссея, что они оба закружились, как юла, и едва не упали.              Но потом случилось чудо. Устав от борьбы, они оба сдались. Хенджин перестал пытаться быть конкуристом и просто поехал на Эйре, как на выездковой лошади, прося ее мягкими посылами. И Эйра, к удивлению всех, пошла ровной, спокойной рысью и взяла невысокий барьер почти идеально.              Сынмин, выдохшись, перестал «ломать» Одиссея и просто сел глубоко в седло, доверившись жеребцу. И Одиссей, почувствовав наконец-то знакомую руку, сам выполнил несколько безупречных переходов и даже намекнул на нечто, отдаленно напоминающее пассаж. Когда они остановились, манеж на секунду замер, а затем разразился неироничными аплодисментами.              Сумерки мягко обволакивали рощу, окрашивая стволы сосен в багряные тона. Воздух, напоенный ароматом хвои и вечерней прохладой, был густ и сладок. Две пары — всадник и лошадь — появились на противоположных концах тропинки одновременно, замерши в немом удивлении.              Хенджин на Эйре. Картина была одновременно комичной и поразительной. Его длинные ноги, идеально подходящие для выездкового седла, теперь неестественно вытянулись в коротких стременах конкурной посадки. Он сидел, откинувшись назад, будто пытался удержать равновесие на скользкой поверхности. Эйра, уставшая после интенсивной работы, шла вялой, раскачивающим шагом, ее обычно энергичные уши были расслабленно разведены в стороны. Она фыркнула, увидев сородича.              Сынмин на Одиссее. Это зрелище заставило бы любого тренера по выездке схватиться за сердце. Он сидел в глубоком выездковом седле, как в кресле-качалке, его мощные ноги с трудом умещались вдоль боков жеребца. Корпус его был скован и неестественно прям, будто он боялся пошевелиться. Одиссей, чуткий и воспитанный, шел изысканным, пружинистым шагом, но его уши нервно подрагивали, улавливая каждое неловкое движение всадника. Он нес Сынмина, как драгоценную, но крайне неудобную ношу.              Первым нарушил молчание Хенджин. Его усталое лицо озарила привычная ехидная улыбка.              — Ну что, Мини, — начал он, и Эйра под ним вздрогнула от резкости его голоса. — Поделился с Одиссеем своими секретами «общения» с лошадьми? Вижу, он в полном восторге. Прямо-таки танцует от счастья. Или это у него судороги от твоих шенкелей?              Сынмин хмыкнул. Его голос прозвучал хрипло после долгого молчаливого сосредоточения.              — А твоя Эйра, я смотрю, наконец-то узнала, что такое легкие руки. От удивления даже двигаться медленнее стала. Или это ты ее так «собрал», что у нее сил только на такую пародию на шаг осталось?              Хенджин едко рассмеялся, заставляя Эйру вздрагивать ушами.              — О, прости, я забыл, что для тебя «собрать» лошадь — это вцепиться в нее ногами и поводьями, как клещ. Мои методы, видимо, слишком утонченны для ее конкурного восприятия. Хотя, — он многозначительно оглядел посадку Сынмина, — глядя на тебя, я понимаю, что Одиссей сегодня узнал о существовании новых, доселе неизведанных поз наездника. Особенно в момент перехода на галоп. Это был пируэт или падение? Я до сих пор не понял.              — А ты бы лучше со своей «позой наездницы» разобрался! — огрызнулся Сынмин, чувствуя, как закипает. Одиссей, уловив его напряжение, беспокойно замотал головой. — Сидишь на ней, как на палочке от швабры, весь вытянутый и напыщенный. Я смотрю, для прыжков ты используешь единственную известную тебе технику — технику молитвы. Шепчешь ей на уши заклинания, чтобы она сама догадалась, когда толкаться?              — Лучше молиться, чем орать и лупить, как лесоруб на порубках! Глядя на то, как ты сегодня «общался» с Одиссеем, у меня сложилось впечатление, что твой словарный запас состоит из двух слов: «давай» и «блять». — парировал Хенджин, и его рука непроизвольно дернула повод, заставив Эйру резко вскинуть голову. — Кстати, о позах. Пока ты изображал из себя «всадника-девственника» на своем жеребце — весь скованный и прямой, я заметил, как твои бедра отчаянно искали точку опоры в седле. Надеюсь, Одиссей оценил твои скромные попытки найти с ним контакт? Или ты так и не понял, что для работы с лошадью нужно использовать не только грубую силу, но и… пластику?              Сынмин покраснел от ярости и унижения. Он действительно чувствовал себя скованным и нелепым в выездковом седле.              — Моя «пластика» приносит медали! — рявкнул он. — А твои вычурные выкрутасы — лишь красивые картинки для снобов! И да, мой жеребец сегодня узнал, что такое настоящая мужская посадка, а не эти твои томные переваливания с бедра на бедро, будто ты на подиуме!              Воздух сгустился, наполненный непроизнесенными признаниями. Оба видели сегодня слабости друг друга как на ладони. Оба знали, насколько трудна чужая дисциплина. Но признать это вслух было равносильно капитуляции.              Эйра, устав от непонятной ей перепалки, опустила голову и стала жевать трензель. Одиссей, воспользовавшись моментом невнимательности Сынмина, плавно перешел на шаг и потянулся к листве низко склонившейся ветки.              Хенджин, наблюдая за этим, вдруг сдался. Усталость взяла верх.       — Ладно, — он провел рукой по потному крупу Эйры. — Хотя бы не испортил мою лошадь. Она, кажется, даже немного отдохнула с тобой. В отличие от меня.              Сынмин, видя, что Одиссей наконец-то расслабился, тоже выдохнул.       — Твой «принц» … крепкий жеребец. Выдержал. Даже не пытался сбросить, хотя… были моменты.              Они не извинились. Не пожали руки. Но когда Сынмин развернул Одиссея и тронулся в сторону конюшни, он, не оборачиваясь, бросил:              — Завтра, если этот садист-тренер снова устроит цирк… хотя бы не забывай давать ей посыл перед препятствием. А не просто смотри на него с умным видом.              Хенджин, уже поворачивая Эйру в противоположную сторону, ответил с усмешкой, в которой впервые прозвучали нотки не ехидства, а чего-то похожего на уважение:              — А ты… попробуй иногда слушать, что тебе лошадь говорит. А не только приказывать.              Они разъехались в сгущающихся сумерках. Война не закончилась. Но после этого дня в ней появились новые, странные правила.              

***

             Зной висел над конюшней плотным одеялом, заставляя даже мух лениво ползать по стенам. Объявление тренера об отмене тренировки было встречено тихим, счастливым вздохом. Идея пришла им одновременно, как озарение: бежать к озеру, единственному месту, где можно было спастись от этой адской жары.              Через полчаса они снова стояли друг напротив друга на узкой тропе в роще. И снова — без сговора. Оба на своих лошадях. И оба — без седел, только в шортах, футболках и с уздечками в руках.              Хенджин восседал на Одиссее с такой грацией, будто невидимое выездковое седло все еще находилось под ним. Его длинные ноги свободно свисали по бокам жеребца, и он держался за гриву с непринужденностью, выдававшей годы тренировок. Сынмин на Эйре выглядел более естественно, по-ковбойски, но при каждом энергичном шаге кобылы он слегка подпрыгивал, едва удерживая равновесие, что не ускользнуло от внимательного взгляда Хенджина.              — Что, Сынмин, забыл, как держаться без железной подпруги? — начал он, и его губы растянулись в ехидной ухмылке. — Или твоя знаменитая конкурная посадка работает только при наличии седла?              Сынмин, пытаясь поймать ритм движения Эйры, фыркнул:              — А ты, я смотрю, и без седла продолжаешь изображать из себя восковую фигуру из музея конного спорта. Расслабь бедра, а то твой «принц» подумает, что везет на себе статуэтку, а не живого человека.       Тропа сузилась, превратившись в зеленый тоннель под сомкнувшимися кронами. Сынмин резко осадил Эйру, заставив ее фыркнуть от недовольства, и сделал преувеличенно галантный жест рукой, уступая дорогу.              — Проходи, Хенджин, — произнес он с притворной учтивостью. — Ты же с жеребцом. А у меня, — он похлопал Эйру по шее, — дама присутствует. И пока что я не планирую устраивать ей вольную случку в лесу с твоим горячим красавцем. Мало ли какие инстинкты проснутся у Одиссея, когда он окажется сзади. Вдруг он примет это за приглашение к брачным играм, а не за безобидную прогулку?              Хенджин провел Одиссея вперед. Жеребец, пройдя мимо Эйры, громко и заинтересованно фыркнул, вытянув шею к ее крупу.              — О, не проецируй на моего воспитанного жеребца свои вульгарные фантазии, — парировал Хенджин, но его рука легким движением успокоила Одиссея. — Он просто проявляет вежливый интерес. В отличие от твоей кобылы, которая, судя по тому, как она подняла хвост и заиграла задом, сама не прочь пофлиртовать.              Наконец, они выехали на берег озера. Вода лежала перед ними, зеркальная и прохладная, манила своей свежестью. Но мирная идиллия длилась недолго.              Хенджин, желая сохранить лицо, решил въехать в воду верхом. Он направил Одиссея в озеро, но не учел, что дно было илистым и скользким. Сделав несколько шагов, Одиссей вдруг начал медленно, но неотвратимо погружаться в мягкий ил. Выездковая осанка Хенджина мгновенно исчезла — он замер в нелепой позе, широко расставив ноги и вцепившись в гриву, словно боялся утонуть в болоте.              — Браво! — захохотал Сынмин, слезая с Эйры на твердом берегу. — Новая дисциплина — синхронное плавание с лошадью в грязи! Продолжай в том же духе, может, хоть тут тебе удастся обогнать меня в гибкости!              Внезапно Одиссей, пытаясь вытащить переднюю ногу, резко дернулся. Хенджин, не успев среагировать, с громким, хлюпающим всплеском съехал с его крупа и погрузился в мутную воду. На поверхности остались только пузыри воздуха и плавающая белая футболка.              Сынмин буквально катался по траве от смеха:       — Вот это я понимаю — настоящее искусство! Жаль, судей нет, они бы оценили твой «нырок с элементами пируэта и последующим исчезновением»! Пять баллов за артистизм!              Не желая отставать, Сынмин решил войти в воду на Эйре. Кобыла уверенно ступила на твердое песчаное дно, но, когда вода достигла ее брюха, она вдруг решила, что этого достаточно, и с громким вздохом удовольствия легла в воду, как собака, желая охладиться.              — О, нет! Эйра, что ты делаешь?! — крикнул Сынмин и съехал с ее спины прямо в озеро. Он вынырнул, отплевываясь, с огромной веткой водорослей на голове, свисавшей ему на лоб. Эйра же блаженно лежала в воде, лишь ее голова и часть шеи торчали наруху, а на ее морде было выражение блаженства.              Хенджин, уже выбравшийся на мелководье и отжимавший свою футболку, не удержался от нового комментария, его глаза блестели от смеха              — Ну что, Сынмин, нашел наконец общий язык со своей лошадью? В прямом смысле — на одном уровне! И, должен сказать, водоросли тебе очень идут. Это новая вечерняя прическа? Очень… естественно. Подчеркивает твою близость к природе.              Выбравшись на берег, они развесили мокрую одежду на ветках кустов и устроились на солнце. Лошади, наконец утолив жажду, паслись рядом. Одиссей, чье внимание уже не отвлекала вода, снова начал проявлять интерес к Эйре, обнюхивая воздух и издавая низкое, гортанное ржание.              Хенджин, полулежа на траве и опираясь на локоть, смотрел на Сынмина с неприкрытым любопытством. Вода стекала с его темных волос по шее и груди. В его взгляде появилась новая, рискованная искра.              — Знаешь, — начал он, и его голос стал на удивление мягким и бархатным, — а без всей этой амуниции, в мокрых шортах, которые на тебе… сидят довольно откровенно, ты выглядишь гораздо интереснее, чем на манеже. Вся эта грубая, конкурная мощь… она, оказывается, имеет свою привлекательную форму.              Сынмин, который как раз пытался стянуть с головы водоросли, замер и уставился на Хенджина с таким выражением лица, будто тот только что предложил ему заняться балетом.       — Ты совсем с катушек слетел от жары? — пробурчал он, чувствуя, как по его щекам разливается краска. Он был шокирован, смущен и, черт возьми, почему-то польщен?              — Прикрой свой рот, а то в него насекомые налетят. Или ты решил, что раз мы без седел, то и правила приличия отменились?              — А что такого? — Хенджин неотрывно смотрел на него, его губы тронула игривая улыбка. — Я просто отмечаю достоинства коллеги. Сильные бедра, упругие ягодицы, которые так напряженно работают, чтобы удержаться на лошади… Это же чистая физика, Мини. Эстетика человеческого тела в движении. Разве вы, конкуристы, не цените мощь и форму?              — Мы ценим результат, а не… внешний вид! — Сынмин вскочил, чувствуя себя абсолютно нелепо в мокрых шортах, которые действительно внезапно стали казаться ему очень тесными. Он был в ярости. Нет, он был в бешенстве. Так почему же его сердце колотилось так бешено? — Прекрати нести эту пошлость!              — Пошлость? — Хенджин приподнял бровь, его взгляд скользнул вниз по телу Сынмина, задерживаясь на самых неподходящих местах. — Я бы назвал это… искренней оценкой. Ты всегда так напряжен, Сынмин. Может, стоит расслабиться? Позволить себе почувствовать не только лошадь под собой, но и… другие вещи?              В этот момент Эйра, устав от назойливого внимания Одиссея, который уже пытался приблизиться, внезапно развернулась и лягнула жеребца передней ногой, не сильно, но достаточно выразительно. Одиссей с обиженным фырканьем отскочил.              Сынмин, все еще красный и взволнованный, воспользовался моментом.              — Видишь? — он указал на лошадей. — Даже моя кобыла знает, как отшивать навязчивых ухажеров. Пинок под дых — и никаких проблем.              Хенджин наконец отвел взгляд и рассмеялся, но на этот раз его смех звучал немного смущенно.              — Что ж, видимо, у каждого свои методы общения. — Он встал и потянулся, его мокрое тело блестело на солнце. — Может, хватит на сегодня?              Они молча собрали свои вещи и оседлали лошадей. Обратная дорога прошла в тягостном молчании, нарушаемом лишь щебетом птиц и фырканьем лошадей. Воздух между ними снова сгустился, но на этот раз он был наполнен не старой враждой, а чем-то новым, тревожным и электризующим. Стыд, злость, смущение и какая-то запретная искорка любопытства витали в воздухе, как туман над озером.       И когда они уже подъезжали к конюшне, Сынмин, не глядя на Хенджина, бросил: — Только попробуй кому-нибудь рассказать про сегодняшнее… про озеро… я тебе…       — Не волнуйся, — перебил его Хенджин, и в его голосе снова зазвучал знакомый ехидный оттенок, но на сей раз приглушенный. — Некоторые тайны… слишком ценны, чтобы ими делиться. До завтра, Сынмин.              И он повел Одиссея в сторону его денника, оставив Сынмина одного с его мыслями, мокрыми шортами и странным, колотящимся сердцем.              

***

      Неделя пролетела в вихре измененного расписания. Они пересекались редко, лишь мельком в коридорах центра, обмениваясь короткими кивками. Но напряжение, возникшее у озера, никуда не делось — оно витало в воздухе, густое и сладкое, как запах грозы перед дождем.              Настал день первых отборочных соревнований по конкуру. Маршрут был сложным — высота 160 см, с капризными двойными системами и острыми углами. Сынмин, в своем синем пиджаке сборной, был сосредоточен и молчалив. Эйра, чистая и блестящая, нервно переступала у входа на плац.              И вот, когда Сынмин уже был готов выехать на старт, он заметил в толпе зрителей знакомую высокую фигуру. Хенджин. Он стоял в тени трибун, в простых джинсах и футболке, скрестив руки на груди. Его появление не ускользнуло от бдительных журналистов. Объективы камер тут же защелкали, переключаясь между всадником на арене и его неожиданным зрителем.              Сынмин выехал на поле. Воздух трещал от напряжения. Первое препятствие — мощный оксер. Эйра рванула с места, как из катапульты. Они взяли его чисто. Второе, третье… Сынмин работал с ней в унисон, его тело слилось с движением лошади в идеальном танце силы и контроля.              А потом подошла коварная двойная система — два высоких препятствия всего в двух темпах друг от друга. Это была ловушка. Сынмин почувствовал, как Эйра на мгновение задумалась, теряя импульс и темп. Сердце у него ушло в пятки. Но в этот самый миг его взгляд машинально метнулся к трибунам, к тому месту, где стоял Хенджин. И он увидел — Хенджин не просто смотрел. Он стоял, слегка вытянув шею, его тело было напряжено, будто он сам мысленно вел лошадь через препятствия.              И Сынмину вдруг показалось, что он слышит тот самый язвительный голос:              «Давай же, собери ее! Не дай ей завалить!»              Он сжал бока, послав Эйре мощный, собранный посыл. Кобыла, словно получив электрический разряд, сконцентрировалась, оттолкнулась и чисто, с запасом, перелетела сначала первый, затем второй элемент системы.              Оставшаяся часть маршрута прошла как в тумане. Они финишировали с нулем штрафных очков и лучшим временем. Трибуны взорвались овациями.              Сынмин стоял на высшей ступени пьедестала, с золотой медалью на шее, с букетом цветов в руке. Эйра рядом, увенчанная победной попоной и розеткой. По традиции, он должен был совершить круг почета.              И вот, проезжая мимо трибун, он снова увидел Хенджина. Тот все еще стоял там же, и на его лице застыла странная, нечитаемая улыбка — смесь восхищения, досады и чего-то еще, более глубокого. Их взгляды встретились. И в этот момент Сынмин, движимый адреналином и триумфом, поднял руку с букетом и послал Хенджину… воздушный поцелуй.              Это был жест, полный иронии, вызова и откровенного издевательства. Сынмин видел, как глаза Хенджина расширились от шока, а его улыбка мгновенно исчезла. И этот момент попал в кадры десятков камер. Щелчки затворов слились в сплошной гул.              После церемонии награждения и того самого скандального круга почета, Сынмина и еще нескольких призеров проводили в пресс-центр для традиционной конференции. Воздух в помещении был густым от вспышек камер и возбужденного шепота журналистов. Все ждали главного героя дня — Ким Сынмина.              Он вошел, сияя от победы, с золотой медалью на шее. Но когда он уселся за стол, стало ясно, что вопросы будут не только о маршруте и тактике.              Первые минуты были стандартными: «Как вы оцениваете свою победу?», «Были ли сложные моменты на маршруте?», «Как себя чувствует Эйра?». Сынмин отвечал уверенно, с легкой улыбкой.              Но затем поднялась молодая журналистка из модного спортивного блога, ее глаза блестели от азарта.       — Господин Ким, все видели ваш… эмоциональный жест во время круга почета. Воздушный поцелуй, адресованный Хван Хенджину, который неожиданно пришел поболеть за вас. Не могли бы вы прокомментировать? Это была шутка, вызов или нечто большее?              В зале повисла напряженная тишина. Сынмин сделал паузу, наслаждаясь моментом. Он обвел взглядом зал, затем снова посмотрел на журналистку с притворной невинностью.              — Хван Хенджин — мой коллега по сборной, — начал он гладко. — Разве не естественно поддерживать друг друга? Правда, обычно он предпочитает поддерживать… на расстоянии. А тут такой сюрприз! Как я мог не отблагодарить за такое трогательное… внимание? — Он сделал многозначительную паузу, вызвав взрыв смеха в зале.              Следующий вопрос задал уже солидный репортер из спортивной газеты, но и в его голосе слышалось любопытство:       — Ваше соперничество с Хван Хенджином давно стало легендой. Но в последнее время оно, кажется, вышло на новый уровень. Вы тренируетесь вместе, появляетесь в одних и тех же местах… Скажите, это часть психологической подготовки или ваши отношения действительно изменились?              Сынмин наклонился к микрофону, его глаза сузились с хитрой усмешкой:              — Вы знаете, когда ты проводишь столько времени с человеком, пусть даже он тебя безумно раздражает, ты начинаешь замечать в нем… интересные стороны. Например, я недавно обнаружил, что Хенджин — прекрасный зритель. Он так внимательно следит за каждым моим движением, так переживает на сложных элементах… — Он снова сделал паузу, давая журналистам записать каждое слово. — Это просто трогательно. Может, ему стоит сменить амплуа? Из выездкового принца — в моего личного чирлидера? С помпонами и короткой юбкой. Я думаю, ему бы пошло.              Зал снова взорвался смехом и возбужденными возгласами. Тренер под столом с силой наступил Сынмину на ногу, но тот лишь отмахнулся.              Третий журналист, с ехидной ухмылкой, спросил напрямую: — В интернете активно форсят ваши отношения с Господином Хваном. Ваш сегодняшний жест только подлил масла в огонь. Что вы хотите сказать многочисленным фанатам, которые… «шипперят» вас?              Сынмин на этот раз ответил серьезнее, но в его глазах все еще играли чертики.       — Фанаты — это наша сила. И если их воображение рисует такие… яркие картины, — он многозначительно улыбнулся, — кто я такой, чтобы их останавливать? Пусть фантазируют. Главное — не мешать Хенджину готовиться к его соревнованиям. А то он, бедный, от всех этих разговоров такой напряженный ходит. Прямо вся его знаменитая выездковая пластика куда-то испаряется. Надеюсь, он не забывает делать упражнения на растяжку. Для него это, я слышал, очень важно.              Конференция завершилась на этой двусмысленной и провокационной ноте. Фотографии Сынмина с хитрой ухмылкой и его колкие цитаты мгновенно разлетелись по сети, подливая масла в огонь хейта и обожания.              Выйдя из зала, Сынмин почувствовал головокружение от собственной наглости. Это была сладкая месть. Но, проходя мимо телевизора в холле, где показывали повторы его заезда, он на секунду застыл, глядя на кадры, где Хенджин, напряженный и сосредоточенный, следил за его прыжком. И эта странная, щемящая смесь торжества и смутной тревоги снова кольнула его в груди. Он добился того, чего хотел — вывел Хенджина из себя и стал главным героем дня. Но почему-то победа от этого не казалась полной.              Хенджин избегал соцсетей весь день, чувствуя, что его и так уже достаточно унизили. Он пытался сосредоточиться на тренировке с Одиссеем, но даже жеребец чувствовал его нервозность и работал скованно. Вернувшись вечером в свою комнату в центре, он не выдержал и все же открыл ноутбук.       Первое, что он увидел, — это заголовок на главном спортивном портале: «Воздушный поцелуй и намёки: Ким Сынмин подтверждает «особые» отношения с Хван Хенджином».              Он щелкнул по ссылке. На экране загрузилось видео с пресс-конференции. Хенджин смотрел, как Сынмин, сияющий и довольный, отбивает все его колкости. Он слушал его слова: «…прекрасный зритель», «трогательная внимание», «мой личный чирлидер с помпонами».              С каждым словом Хенджин сжимался все сильнее. Он впился пальцами в край стола, его костяшки побелели. Когда Сынмин с притворной заботой произнес: «Надеюсь, он не забывает делать упражнения на растяжку. Для него это, я слышал, очень важно», — Хенджин с силой захлопнул ноутбук.              В тишине комнаты его тяжелое дыхание казалось оглушительным. Гнев был таким острым и физическим, что его тошнило. Этот идиот, этот деревенский прыгун… он не просто издевался. Он публично, на глазах у всех, превращал его в шута, в какого-то влюбленного поклонника, в объект для пошлых шуточек.              Он встал и начал метаться по комнате, как раненый зверь в клетке. В голове проносились обрывки мыслей: «Прийти и придушить его», «Выложить в сеть все его самые неудачные падения», «Объявить, что он импотент»…              Он снова открыл ноутбук, теперь уже заходя в фан-сообщества. Его глазам предстали коллажи: его фото, вставленное в розовое сердечко, рядом с ухмыляющимся Сынмином. Фанатские рисунки, где они держатся за руки на фоне заката. Цитаты с пресс-конференции, разобранные на мемы.              Один мем особенно взбесил его: это был скриншот с его напряженным лицом во время прыжка Сынмина, с подписью: «Когда смотришь на того, кто тебе нравится».       Он с грохотом отшвырнул от себя мышь. Это был кошмар. Профессиональное соперничество, в которое он вкладывал всю свою страсть и амбиции, превратили в дешевую мыльную оперу для домохозяек. А этот кретин Сынмин только подыгрывал этому цирку!              Его телефон завибрировал. Сообщение от тренера:              «Хенджин, я видел новости. Не поддавайся на провокации. Твои соревнования через неделю. Вся эта шумиха — просто фон. Сосредоточься на работе.»              Он швырнул телефон на кровать. Легко сказать, «не поддавайся», когда тебя не выставляют на посмешище перед всей страной.              Хенджин подошел к окну и уперся лбом в холодное стекло. Где-то внизу, в этом же комплексе, сейчас праздновал победу Сынмин. Наверняка он ржет со своими приятелями-конкуристами, показывая им мемы и цитируя свои же язвительные ответы.              Самое ужасное было в том, что в этом гневе и унижении была капля правды, которую он боялся признать даже самому себе. Та напряженная концентрация, с которой он следил за маршрутом Сынмина… это была не просто оценка соперника. Это было что-то более личное, более острое. И Сынмин, этот чертов проницательный болван, уловил это и выставил на всеобщее обозрение.              Он глубоко вздохнул, пытаясь взять себя в руки. Хорошо, Сынмин. Ты хочешь войну? Ты ее получишь. Но на этот раз это будет не обменом колкостями в лесу. Он ответит ему так, как умеет лучше всего — холодным, безупречным превосходством на выездковом манеже. Он разорвет его в клочья своим искусством, своей элегантностью, своей безупречностью. И тогда посмотрим, кто над кем будет смеяться.              

***

      На следующее утро на тренировке по выездке Хенджин появился с загадочной улыбкой. Когда Сынмин, проезжая мимо на разминке, бросил свое обычное: «Не упади с элегантностью, принц!» — Хенджин не промолчал. Он обернулся и, мягко направляя Одиссея на пиаффе, ответил с сладкой, ядовитой учтивостью:              — Не волнуйся, дорогой соперник. Моя посадка куда надежнее, чем твоя способность удержаться от глупостей. Но твоя забота… трогательна.              Сынмин замер с открытым ртом. Эйра, не получив сигнала, сама остановилась.              Дальше — больше. Во время совместной разминки на плацу Хенджин подъехал так близко к Сынмину, что Одиссей чуть не коснулся носом крупа Эйры.       — Извини, — с невинным видом сказал Хенджин. — Просто не могу оторвать глаз от того, как твои бедра работают в седле. Прямо завораживающий ритм. Напоминает… танец. Грубоватый, конечно, но энергичный.              — Ты что, совсем охренел? Держи своего жеребца подальше от моей кобылы! — Сынмин покраснел от ярости и смущения.              — О? — приподнял бровь Хенджин. — А мне показалось, тебе нравятся тесные… контакты. Судя по тому, как ты вцепился в гриву на том повороте.              Тренеры и другие спортсмены наблюдали за этой сценой, не зная, смеяться им или вызывать скорую. Соревновательный дух витал в воздухе, но теперь он был приправлен откровенным флиртом и язвительностью, от которой у всех звенело в ушах.              Сынмин, сначала в ярости, к концу недели начал отыгрываться. Увидев, как Хенджин тянется за бутылкой воды, он подскочил и вручил ее ему с кокетливым подмигиванием:       — Пей, мой верный болельщик. Тебе нужно много сил, чтобы так внимательно за мной следить.       Настал день соревнований по выездке. Хенджин и Одиссей выехали на плац. Но на этот раз это было не просто безупречное выступление. Это был перформанс. Каждое движение было наполнено вызовом, каждый элемент — насмешкой над Сынмином, превращенной в высокое искусство.              Когда они выполняли прибавленную рысь, Хенджин с легкой, почти невидимой ухмылкой посмотрел прямо на Сынмина на трибуне, будто говоря: «Вот как выглядит настоящая мощь, а не твои прыжки».              Их программа была настолько безупречной, что даже судьи, скрывая улыбки, ставили высшие баллы. Когда оценки были объявлены и Хенджин получил свое золото, он не стал скрывать торжества.              На кругу почета он направил Одиссея прямо к тому месту, где сидел Сынмин. Остановившись, он снял с лацкана своего фрака… крошечную розетку в виде сердца и, с преувеличенным галантным поклоном, бросил ее Сынмину на колени.              — Сувенир на память, — прокричал он. — Чтобы ты не забыл, чье сердце сегодня завоевано!              Трибуны взревели от восторга. Вспышки камер ослепили. Сынмин, поймав розетку, сидел с таким выражением лица, будто ему вручили живого ежа. Он был разгромлен. Уничтожен.              «Ты начал эту игру, Сынмин. Я просто поднял ставки. И выиграл».              

***

      Полуночная тишина в общежитии спорт центра была обманчивой. За обычной дверью с табличкой «Ким Сынмин» бушевали страсти — Сынмин, лежа на кровати, яростно листал ленту соцсетей, где триумф Хенджина обсуждали с пристрастием. Он ворочался, не в силах уснуть, когда дверь с легким щелчком открылась.              Дверь бесшумно отворилась, и в проеме, подсвеченный тусклым светом из коридора, возникла высокая, знакомая до боли фигура. Это был Хенджин. Он стоял, непринужденно опершись о косяк, одетый в идеально сидящие темные льняные штаны и простую черную футболку, которая выгодно подчеркивала линии его торса. В одной руке он держал планшет, сияющий бледным голубоватым светом.              — Не спится, звезда моя? — его голос прозвучал низко и тихо, словно шелест страниц в ночной библиотеке. В нем не было ни капли сонливости, лишь чистое, сконцентрированное возбуждение охотника, нашедшего свою дичь. — Решил, что ты не должен скучать в одиночестве.              Не дожидаясь ответа, он переступил порог. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Воздух в комнате мгновенно изменился, наполнился напряжением и странным, пьянящим ароматом его дорогого одеколона, смешавшимся с запахом пота и лошадей, который всегда витал вокруг Сынмина. Хенджин с изящной небрежностью бросил себя на край кровати, заставив пружины жалобно взвизгнуть. Он разблокировал планшет, и свет экрана выхватил из темноты его лицо — хищные скулы, насмешливый изгиб губ, глаза, горящие холодным, веселым огнем.              — Что ты, черт возьми, тут делаешь? — просипел Сынмин, отодвигаясь к стене. Его сердце заколотилось с непривычным бешеным ритмом, как будто он только что проскакал сложнейший маршрут.              — Тсс, мой неугомонный прыгун, — Хенджин поднял палец, его взгляд скользнул по Сынмину с ног до головы, медленный и оценивающий. — Я провел небольшое… исследование. И нашел нечто, что просто требует аудиенции. Позволь мне поделиться. Он пролистал несколько страниц, и его пальцы замерли. Он откашлялся, принимая позу чтеца в литературной гостиной, и начал, нарочито растягивая слова:              — «…Хван Хенджин, холодный принц выездки, с силой, которую он обычно берег для пиаффе, прижал Ким Сынмина к грубой деревянной стене пустой конюшни. Его пронзительный, как удар хлыста, взгляд буравил душу дерзкого конкуриста, лишая его возможности дышать…»               — Ты действительно настолько жалок, что приполз сюда с этим бредом? — Сынмин фыркнул, пытаясь скрыть нарастающую панику под маской презрения.              — Бред? — Хенджин притворно обиделся, прижимая руку к груди. — Я вижу здесь начинающего литератора! Пусть и с пристрастием к дешевым метафорам. Но послушай дальше, сюжет набирает обороты! — Он продолжил, и его голос, обычно такой ровный и контролируемый, теперь играл интонациями, как опытный актер. — «— Ты довел меня до предела, Сынмин, — прошептал Хенджин, его горячее дыхание, пахнущее мятой и дорогим виски, обжигало влажную кожу шеи конкуриста… — Своими дерзкими прыжками и этой… животной грацией…»              Он читал, и с каждой фразой Сынмин чувствовал, как граница между абсурдом и чем-то тревожным и реальным начинает размываться. Сначала он лишь хмурился, потом не мог сдержать короткий, нервный смешок. Комната, обычно его крепость, теперь казалась клеткой, наполненной странной, интимной энергией. Он чувствовал исходящее от Хенджина тепло, слышал его ровное дыхание, нарушаемое лишь чтением.              И вот Хенджин дошел до сути. Он сделал театральную паузу, подняв глаза на Сынмина, поймав его взгляд в свете экрана.              — А теперь, — его голос стал тише, но от этого лишь более пронзительным, — самая… откровенная часть. Где авторы дали волю своему воображению. — Он облизнул губы. — «…Одежда, пропитанная запахом пота, лошадей и вечера, медленно, со свистом застежки-молнии, упала на душистое летнее сено…»              Он начал зачитывать откровенную сцену. Сначала он делал это с подчеркнутым, комедийным пафосом, корча романтические гримасы. Но по мере того, как слова становились все более откровенными, описывая «упругие мускулы под загорелой кожей», «губы, обжигающие, как удар шпоры», и «искусные пальцы, знающие каждую точку напряжения», его голос начал срываться. Смешок, который он пытался издать, получился сдавленным и нервным. Он чувствовал, как по его собственному телу разливается предательский жар, как ладони становятся влажными. Он пытался не смотреть на Сынмина, но чувствовал его пристальный взгляд на себе, словно физическое прикосновение.              Именно в этот момент Сынмин, до этого пассивно принимавший удар, внезапно контратаковал. Он двинулся с поразительной для его комплекции скоростью. В одно мгновение он оказался над Хенджином, упершись одной рукой в изголовье кровати, а другой выхватив планшет из его ослабевших пальцев. Его тень накрыла Хенджина, его тело, сильное, пахнущее чистым потом и мылом, стало доминирующим присутствием в пространстве комнаты.              — Нет, нет, мой холодный принц, — прошептал Сынмин, и его голос, обычно такой громкий и резкий, теперь звучал низко, густо, обволакивающе. Он наклонился так близко, что его губы почти касались уха Хенджина, а горячее дыхание обжигало кожу. — Ты так артистично начал. Ты просто обязан довести свой шедевр до конца. Со всем твоим ярким выражением.              Он сунул планшет обратно в руки Хенджина, его пальцы на мгновение сомкнулись вокруг запястья соперника, чувствуя учащенный пульс под тонкой кожей.              — Читай, — приказал Сынмин, его губы искривились в озорной, мстительной ухмылке. Он ткнул пальцем в экран, прямо в абзац, где его персонаж «издавал сдавленные, похожие на стон, звуки, впиваясь пальцами в напряженные мускулы спины Хенджина, чувствуя, как под его ладонью вздымается и опадает упругая плоть…». — Я хочу услышать, как ты, с твоей безупречной дикцией, произнесешь… вот это. Давай, порадуй меня. Покажи класс.              Хенджин попытался оттолкнуть его, сделать вид, что это все еще игра, но его рука дрожала. Он был в ловушке. Его собственная насмешка обернулась против него, превратившись в невыносимо эротическую пытку. Дистанция между ними сократилась до минимума. Он чувствовал тепло тела Сынмина через тонкую ткань своей футболки, ощущал его вес, прижимающий матрас. Он попытался найти на лице Сынмина знакомую насмешку, но увидел лишь темные, расширенные зрачки и сжатые губы, выражавшие не злость, а нечто куда более опасное — азарт и любопытство.              — И он… «он почувствовал…» — голос Хенджина сорвался в шепот, он сглотнул ком в горле, — «…как все его тело, обычно такое послушное и собранное… запылало диким, неконтролируемым огнем…»              Он читал, и каждое слово, каждое описание фиктивной страсти будто прожигало в нем реальные борозды. Его собственное тело откликалось на этот словесный поток с унизительной готовностью. Он чувствовал, как кровь приливает к лицу, как учащается дыхание, как предательски напрягается ткань штанов в паху.              Сынмин наблюдал за этой трансформацией, его ухмылка понемногу таяла, сменяясь выражением глубокого, почти научного интереса. Он видел, как дрожат длинные ресницы Хенджина, как капельки пота выступили на его висках, как его аристократичная осанка сломалась, сменившись позой загнанного, но возбужденного зверя. Он осознавал странную, пьянящую власть, которую имел в этот момент над своим всегда таким невозмутимым соперником.              Когда Хенджин, наконец, с трудом выдавил из себя последнее предложение сцены, в комнате воцарилась оглушительная тишина. Она была густой, тяжелой, наполненной невысказанным и непредвиденным. Сынмин медленно, почти нехотя, отодвинулся, давая Хенджину возможность дышать. Он все еще сидел на корточках рядом с ним, его колено касалось бедра Хенджина.              — Ну что? — голос Сынмина снова стал обычным, но в нем вибрировала хрипотца, выдавшая его собственное возбуждение. — Доволен своим драматическим чтением? Или, может, хочешь попробовать… практическое применение?              Хенджин, сгорая от волны стыда, злости и всепоглощающего, незнакомого ему желания, резко вскочил с кровати. Его движения, обычно такие плавные и выверенные, были резкими и угловатыми. Он, не глядя на Сынмина, почти выбежал из комнаты, захлопнув за собой дверь с таким грохотом, что стекло в окне задребезжало.              Сынмин остался сидеть на кровати в полной темноте, оставшись один с гулом в ушах и бешеным стуком сердца. Он медленно провел рукой по лицу, чувствуя, как дрожат его пальцы. Он все еще ощущал тепло в том месте, где только что лежал Хенджин, все еще чувствовал его запах, смешавшийся с запахом его собственного возбуждения. Его план отомстить, его попытка переиграть Хенджина в его же игре, обернулась чем-то абсолютно непредсказуемым. Самый нелепый, самый пошлый фанфик на свете вдруг стал чертовски, опасно реальным. Война определенно зашла слишком далеко. И, что самое пугающее и странное, ему это начало нравиться. Чертовски нравиться.              — Черт возьми, — прошептал он в темноту, и его голос прозвучал хрипло и непривычно. Он провел рукой по волосам, чувствуя, как влажные прятки прилипли ко лбу. Все пошло не по плану. Его план был прост: выставить Хенджина дураком, заставить его краснеть и заикаться. Но он не ожидал… этой реакции. Ни его собственной, ни Хенджина.              Он снова почувствовал то жгучее унижение, которое испытал на пресс-конференции, когда Хенджин бросал ему эту дурацкую розетку в виде сердца. Но теперь к нему примешивалось что-то еще. Что-то острое, запретное, от чего перехватывало дыхание. Он вспомнил, как дрожали пальцы Хенджина, когда тот держал планшет. Как его голос, всегда такой уверенный и насмешливый, срывался на шепот. Как его глаза, широко раскрытые, отражали не просто злость, а животный, первобытный страх… и интерес.              Сынмин встал с кровати, его ноги были ватными. Он подошел к раковине и плеснул себе в лицо холодной воды. Ледяные струйки побежали по его шее за воротник футболки, заставляя его вздрогнуть. Но даже холод не мог погасить тот внутренний пожар, что разгорелся у него внутри. Он посмотрел на свое отражение в зеркале — растрепанные волосы, раскрасневшееся лицо, темный, незнакомый блеск в глазах.              — Ты совсем охренел, Ким, — пробормотал он своему отражению. Но ухмылка, которая медленно поползла по его лицу, была лишена всякого раскаяния. Это была ухмылка человека, нашедшего новую, опасную и чертовски увлекательную игру.              

***

      Хенджин почти бежал по пустынному коридору. Его сердце колотилось так, будто он только что проскакал на Одиссее марафон. Он чувствовал, как по его щекам пылает стыд, а внизу живота — тяжелое, постыдное, неукротимое напряжение. Он ворвался в свою комнату, захлопнул дверь и прислонился к ней спиной, пытаясь отдышаться.              — Идиот. Самодовольный, тупой, наглый идиот, — он шипел сквозь зубы, сжимая кулаки. Он представлял, как бы он мог поступить иначе — вырвать планшет, швырнуть его в стену, ударить Сынмина, что угодно, лишь бы стереть с его лица эту наглую, торжествующую ухмылку.              Но он не сделал этого. Почему?              Потому что в самый пик его унижения, когда он зачитывал эти дурацкие, пошлые строчки, он поймал себя на том, что ему… интересно. Интересно, каково это — на самом деле прикоснуться к этим «упругим мускулам», почувствовать, как эти «сильные бедра» сжимаются вокруг него, услышать этот «сдавленный стон» наяву, а не в дешевом фанфике.              Он с силой провел рукой по лицу, пытаясь стереть образ Сынмина, нависшего над ним, — его горячее дыхание, его темные, полные вызова глаза, его голос, низкий и властный.              «Доведи до конца. Со всем твоим ярким выражением».              Хенджин сдавленно застонал и оттолкнулся от двери. Ему нужно было принять душ. Ледяной. Очень долгий. Он сорвал с себя футболку и швырнул ее в угол. Его тело, всегда такое послушное и контролируемое, сейчас предательски выдавало его собственное возбуждение. Это было невыносимо. Унизительно.              Он стоял под ледяными струями, пока кожа не покрылась мурашками, но даже холод не мог заглушить жар, разлитый по жилам. Он проиграл. В своей же игре. Сынмин не просто переиграл его. Он вскрыл какую-то потаенную, темную дверь внутри него, о существовании которой Хенджин даже не подозревал.              Когда он наконец вышел из душа, дрожащий и бледный, его взгляд упал на планшет, лежащий на кровати. Он с отвращением посмотрел на него, но его рука сама потянулась к устройству. Он снова открыл тот злополучный фанфик. Его глаза скользнули по строчкам, которые он только что зачитывал с таким трудом. И на этот раз, в тишине своей комнаты, он представил все это по-настоящему. Не как абсурдную шутку, а как… возможность.              Он резко выключил планшет и отшвырнул его. Это было безумием. Абсолютным, чистым безумием.              Но когда он лег в кровать и закрыл глаза, перед ним снова встал образ Сынмина — не насмешливого и дерзкого, а того, каким он был в последние мгновения в той комнате: взволнованного, любопытного, опасного и невероятно притягательного.              Война была далека от завершения. Она только что перешла на новый, неизведанный и пугающе интимный уровень. И Хенджин, к своему ужасу, понимал, что не хочет, чтобы она заканчивалась. Ему хотелось реванша. Но какого реванша — на манеже или в постели, — он боялся признаться сам себе.              

***

      Следующее утро в тренировочном центре повисло в воздухе густым, невысказанным напряжением. Солнечные лучи, казалось, осторожно ступали по коридорам, будто боясь нарушить хрупкое перемирие.       В столовой за завтраком царила неестественная тишина. Обычно шумное помещение было приглушенным, все будто чувствовали грозовое электричество, исходящее от двух конкретных столов. Хенджин сидел один, с безупречной осанкой, вглядываясь в чашку черного кофе как в хрустальный шар. Его пальцы были сжаты вокруг чашки так, что ногти побелели. Он чувствовал на себе взгляды, слышал сдержанные перешептывания, и каждый смешок заставлял его вздрагивать, воображая, что смеются над ним. Над вчерашним. Над его позорным бегством.              В дверях появился Сынмин.              Он вошел не своей обычной размашистой, уверенной походкой, а немного скованно, его взгляд метнулся по залу и сразу нашел Хенджина. Их глаза встретились на секунду — вспышка чистого, незамутненного напряжения — и тут же отскочили друг от друга, как два одноименных полюса магнита.              На плацу напряжение достигло своего пика. Две группы — выездковая и конкурная — занимались на разных концах, но манеж был один, и их миры неизбежно пересекались.              Хенджин работал с Одиссеем над пассажем. Его движения были резче обычного, посылы — грубее. Одиссей, чувствуя нервозность всадника, нервно взмахивал хвостом и зажимался.              — Соберись, Хенджин! — крикнул тренер по выездке. — Ты работаешь с ним, как конкурист на барьере! Где твоя тонкость?              В этот момент Сынмин проезжал неподалеку на Эйре, отрабатывая подход к воображаемому препятствию. Их взгляды снова встретились. На этот раз Сынмин не смог сдержать едва заметную, вымученную ухмылку. Он не сказал ни слова, просто провел языком по губам и направил Эйру в другую сторону.              Этот маленький жест вверг Хенджина в ярость. Его уши горели. Он с такой силой вдавил шенкеля в бока Одиссея, что жеребец взбрыкнул от неожиданности и сделал резкий скачок в сторону, едва не сбросив всадника.              — Хенджин! — рявкнул тренер. — Что с тобой сегодня? Ты себя не узнаю!              С другой стороны, манежа Сынмин, отвернувшись, вытер лоб. Его собственная концентрация была равна нулю. Он снова и снова прокручивал в голове вчерашнюю сцену. Не слова из фанфика, а звук собственного голоса, властного и низкого, и то, как изменилось лицо Хенджина в ответ. Он поймал себя на том, что следит за тем, как длинные пальцы Хенджина перебирают поводья, и ему вдруг страшно захотелось почувствовать эти пальцы на своей коже.              Кульминацией этого невыносимого дня стал эпизод в инвентарной комнате. Сынмин зашел туда за запасными ногавками для Эйры. Комната была маленькой и тесной, заставленной полками.              Он не заметил, как с другой стороны зашел Хенджин, ищущий новый трензель для Одиссея. Они оказались в ловушке в узком проходе между стеллажами, их груди почти соприкасались.              Оба замерли. Воздух между ними снова стал густым и сладким, как в ту ночь. Сынмин почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. Он видел, как сжались челюсти Хенджина, как его глаза, широко раскрывшись, на секунду отразили тот же шок и то же странное любопытство.              — Проходи, — пробормотал Хенджин, его голос прозвучал хрипло. Он попытался отодвинуться, но задел плечом полку, и с нее с грохотом посыпались несколько металлических деталей сбруи.              Сынмин инстинктивно шагнул вперед, чтобы избежать падения предметов на собсвенную голову, и они оказались прижатыми друг к другу в тесном пространстве. Тепло, исходящее от тела Хенджина, было почти ожоговым. Сынмин почувствовал его быстрое, поверхностное дыхание.              «Извини», — выдавил Сынмин, отскакивая назад, как от раскаленного железа. Его щеки пылали.              Хенджин ничего не ответил. Он просто резко развернулся и вышел из комнаты, оставив дверь распахнутой. Сынмин остался стоять среди разбросанных железяк, его сердце колотилось где-то в горле. Он провел рукой по лицу, пытаясь стереть ощущение близости, но оно въелось в него, как клеймо.              В тот вечер они оба, не сговариваясь, избегали общественных зон. Напряжение не ослабевало; оно копилось, как пар в котле без клапана. Они оба понимали — так больше продолжаться не может. Что-то должно было случиться. И это «что-то» витало в воздухе, тяжелое, неизбежное и пугающе желанное для них обоих.              

***

      Следующее утро не принесло облегчения. Напротив, тренер Ким Тхэсик, с лицом, выражавшим самое мрачное удовлетворение, собрал их у конюшни перед гигантской горой свежего, пыльного сена. Воздух был густым и сладким от его аромата, смешанным с запахом бензина от старого трактора, который, казалось, дышал на ладан. Ржавый, когда-то красный, он стоял как памятник их унижению.              — Хватит этих дурацких танцев и выяснений отношений! — прогремел тренер, похлопывая по ржавому капоту так, что с него посыпались хлопья ржавчины. — Раз у вас столько нерастраченной энергии, что вы готовы друг друга на части порвать прямо на манеже, займитесь чем-то полезным. Весь этот сеновал — в конюшню. Вдвоем. На этом чуде техники. — Он ткнул пальцем в древний трактор. — И да, — его глаза сузились до щелочек, — если я увижу, что вы хоть на секунду прекратили это заниматься, вы будете чистить все стойла в этом центре. Каждое. Включая подсобки.              Сынмин и Хенджин стояли, не глядя друг на друга, погруженные в гробовое молчание. Воздух между ними был настолько густым от непрожитых слов и невысказанных обид, что, казалось, его можно было резать ножом. Плечи Сынмина были напряжены до каменной твердости, а пальцы Хенджина нервно перебирали складки его безупречно чистой, но сегодня казавшейся ему невыносимой спортивной формы.              Трактор оказался настоящим исчадием ада. Кабина, проржавевшая и покрытая слоем грязи, была рассчитана на одного человека, и они оказались зажатыми в ней, как сардины в банке. Пахло мазутом, старым потом, пыльным сеном и чем-то кислым, что заставляло морщиться. Пластмассовое сиденье было липким, а рычаги управления поддавались с скрежетом, будто вот-вот развалятся в руках.              — Блять, двигайся, у тебя половина сиденья! — рявкнул Сынмин, пытаясь отодвинуть Хенджина локтем. Его мощное, тренированное бедро с неудобной, но навязчивой близостью впивалось в стройное бедро Хенджина. Каждое их движение заставляло пружины сиденья визжать протестом.              — А ты свою здоровенную, накачанную тушу мог бы и сжать! — огрызнулся Хенджин, отчаянно пытаясь повернуть ключ зажигания. Трактор ответил лишь унылым, предсмертным скрежетом. — Черт, да заведись же, древний ублюдок!              — Может, не так сильно его дразнить? — язвительно заметил Сынмин, чувствуя, как по его спине от близости Хенджина бегут мурашки. — А то он кончит раньше, чем мы отъедем от этого проклятого сеновала.              Хенджин бросил на него убийственный взгляд, в котором смешались ярость и отчаяние, и с новой силой дернул ключ. Мотор с оглушительным грохотом, кашляя клубами удушливого черного дыма, наконец завелся. Трактор рванул с места, подбрасывая их на ухабах. Сынмин инстинктивно вцепился в дверцу, а Хенджин — в руль, их тела снова и снова сталкивались на кочках, ударяясь плечами, бедрами, локтями. Каждое такое прикосновение было как удар током — коротким, болезненным и оставляющим после себя странное, щемящее эхо.              Работа была изматывающей. Тюки сена, пыльные и тяжелые, приходилось ворочать и укладывать в неустойчивую гору на прицепе. Солнце припекало все сильнее, смешивая пот и пыль в липкую, раздражающую кашу на коже. Они работали молча, изредка бросая друг другу короткие, необходимые фразы: «Держи», «Тащи сюда», «блять, чуть не уронил».              На обратном пути к сеновалу за очередной партией трактор наехал на особенно глубокую, скрытую травой колею и резко, всем своим многотонным телом, подпрыгнул. Сынмин, в тот момент поворачивавшийся к Хенджину, чтобы что-то сказать — возможно, очередную колкость, возможно, просто ругательство, — потерял равновесие и всей своей массой навалился на него, прижимая его спиной к липкой двери кабины.              Их лица снова оказались в сантиметрах друг от друга. Внезапно наступившая тишина была оглушительной, нарушаемой лишь тикающим остывающим мотором и их собственным прерывистым дыханием. Пахло пылью, потом, сеном и чем-то острым, электрическим — их общим напряжением, достигшим точки кипения. Время замедлилось, растянулось, стало вязким, как мед. Сынмин видел, как в глазах Хенджина, обычно таких холодных и отстраненных, промелькнула паника, а затем что-то иное — то же самое тлеющее, невысказанное напряжение, что висело между ними с самого утра, с той ночи, с того первого нелепого столкновения на манеже.              И случилось. Опять.              На этот раз это было не яростное столкновение, как в дождь, и не случайный стык, как в инвентарной. Это было почти… нежно. Их губы встретились в коротком, неуверенном, пыльном прикосновении. Быстро, нелепо, почти случайно, но на этот раз без гнева. Только тихий, подавленный вздох, общий для обоих, и мгновенная, обжигающая нежность, промелькнувшая в точке соприкосновения.              Они отпрянули, как ошпаренные, разорвав этот мимолетный контакт.              — Вот блядь… — прошептал Сынмин, отскакивая к своей стороне кабины так резко, что ударился головой о стекло с глухим стуком. — Опять… черт…              Хенджин ничего не сказал. Он просто сжал руль так, что его пальцы побелели, и уставился прямо перед собой на поле, залитое солнцем, но его уши и шея горели ярко-алым, предательским румянцем. Он резко, почти с яростью, дернул рычаг, и трактор с ревом рванул вперед, будто пытаясь убежать от случившегося.              Остаток дня они проработали в абсолютном, давящем молчании, нарушаемом лишь ревом мотора и оглушительным стуком их собственных сердец. Напряжение достигло такого накала, что, казалось, вот-вот лопнет и разнесет в щепки эту ржавую кабину. Каждый случайный взгляд, каждое мимолетное прикосновение при переносе тюков теперь отзывалось в них гулким, болезненным эхом.              Когда последний тюк был на месте, и тренер, молча кивнув, наконец отпустил их, они почти побежали в разные стороны, не оглядываясь, словно спасаясь от пожара. Но оба знали — эти два нелепых, пыльных, случайных поцелуя, особенно этот, последний, тихий и лишенный злости, изменили все. Война была забыта, оставшись где-то позади, в пыли на плацу. Теперь их ждало нечто гораздо более сложное, опасное и невероятно желанное. И на этот раз бегство было уже невозможным. Им предстояло найти в себе смелость посмотреть в лицо тому, что разгоралось между ними с неумолимой силой.              

***

      На следующее утро их ждал новый сюрприз от тренера Ким Тхэсика. Он встретил их на манеже с таким видом, будто собирался объявить о начале Третьей мировой войны.              — С сегодняшнего дня, — его голос громыхал под сводами, — вы будете тренироваться вместе. Параллельно. Синхронно. — Он указал пальцем на два ряда расставленных на манеже предметов. С одной стороны — выездковые буквы на белых низких заборчиках. С другой — невысокие, но коварные конкурные препятствия. — Хенджин отрабатывает программу. Сынмин — свой маршрут. Одновременно. На одном плацу. И если я услышу хотя бы одно слово, не относящееся к работе, вы будете мыть все попоны в комплексе вручную. В ледяной воде.              Они стояли, не глядя друг на друга, но напряжение между ними было таким плотным, что, казалось, вот-вот посыплются искры. Последний, пыльный и нежный поцелуй в кабине трактора висел в воздухе невысказанным обвинением и обещанием.              Началось самое раздражающее представление в истории конного спорта.              Хенджин выехал на плац на Одиссее. Жеребец, чувствуя нервное напряжение всадника, шел неестественно собранным, его уши нервно подрагивали. Они начали с прибавленной рыси. Это должно было быть плавное, летящее движение.              В тот же момент Сынмин на Эйре рванул с места карьером к первому препятствию. Грохот копыт по песку, резкие команды Сынмина, энергичное фырканье Эйры — все это врезалось в хрупкую, выстроенную Хенджином атмосферу сосредоточенности.              — Да что на тебя нашло?! — крикнул Сынмин своей кобыле, когда та слишком широко зашла на поворот.              Одиссей вздрогнул от резкого звука и сделал нервный скачок в сторону, сбив с ритма. Хенджин едва удержался в седле, его губы сжались в тонкую белую полоску.              — Можно хоть немного потише? — сквозь зубы процедил он, пытаясь вернуть Одиссея в нужное положение. — Мы не на скотном дворе!              — А ты энергичнее! — парировал Сынмин, уже разворачиваясь к следующему препятствию. — А то твой «принц» от медлительности уснуть может!              Хенджин приступил к отработке пиаффе — сложнейшего элемента, требующего абсолютной концентрации и тишины. Одиссей, великолепно выдрессированный, начал ритмично и высоко поднимать ноги, замирая на месте.              Именно в этот момент Сынмин понесся к двойной системе. Эйра, заходя на первый элемент, задела задними ногами жердь. Та с грохотом упала на песок.              Одиссей, услышав грохот, инстинктивно рванул вперед, полностью разрушив пиаффе. Хенджина резко бросило на переднюю луку седла.              — Идиот! — вырвалось у него, прежде чем он смог сдержаться. Его глаза полыхали яростью. — Ты вообще понимаешь, что ты делаешь?!              — Она сама зацепила! — оправдывался Сынмин, пытаясь успокоить взволнованную Эйру. — А твой нервный ублюдок сам виноват, что пугается каждого шороха!              Они стояли посреди манежа, их лошади нервно переступали, чувствуя взаимную ненависть и то странное влечение, что исходило от всадников. Воздух был наполнен электричеством непрожитой близости и накопленного раздражения.              Самым невыносимым было то, что они были вынуждены постоянно находиться в поле зрения друг друга. Хенджин видел, как мышцы спины и плеч Сынмина напрягаются при каждом посыле, как он впивается ногами в бока Эйры, и не мог отвести взгляд. Ему вспоминалось, как это сильное тело прижималось к нему в тесной кабине.              Сынмин, в свою очередь, краем глаза следил за безупречной осанкой Хенджина, за тем, как его длинные пальцы тонко работают с поводьями, и чувствовал, как по его собственному телу разливается предательский жар. Он снова и снова мысленно возвращался к тому мгновенному, пыльному прикосновению губ.              Они пытались игнорировать друг друга, но это было невозможно. Каждое движение, каждый звук, издаваемый другим, достигал их с болезненной четкостью. Они злились. Злились на тренера, на ситуацию, но больше всего — друг на друга, за это странное, неконтролируемое влечение, которое только усиливалось от вынужденной близости.              К концу тренировки они были измотаны морально и физически. Ни один из них не выполнил свою программу нормально. Но когда они, наконец, спешились у выхода с манежа, их взгляды встретились на долю секунды — не яростные, а усталые, растерянные и полные какого-то общего, безмолвного вопроса.              Они молча разошлись, но щемящее, невысказанное напряжение поползло за ними по пятам, как тень. Оно витало в воздухе, густое и сладкое, как запах конюшни, смешанный с ароматом свежего сена и горьким привкусом невозможности. И оба понимали — так больше продолжаться не может. Рано или поздно этому сумасшедшему напряжению суждено будет найти выход.              

***

      Вечер застал их в почти пустой общественной сауне. Пар клубился густыми волнами, скрывая углы помещения и делая очертания тел размытыми. Они сидели на противоположных деревянных полках, стараясь смотреть в разные стороны, но в этом маленьком, горячем аду избегать друг друга было невозможно. Каждая капля пота, стекающая по торсу другого, каждое прерывистое дыхание достигало их с мучительной четкостью.              — Что, Сынмин, — голос Хенджина прозвучал в парной тихо, но ясно, словно удар хлыста. — Неужели даже здесь, в этом святилище расслабления, твои конкурные инстинкты требуют драки? Дышишь, как загнанная лошадь.              Сынмин сжал кулаки на коленях, чувствуя, как капли пота сливаются в ручьи на его спине.              — А ты, как всегда, играешь роль утонченного эстета? — парировал он, не глядя. — Сидишь, как на троне, и наблюдаешь. Надоело уже быть зрителем, Хенджин?              Пар между ними сгущался, словно заряжаясь их взаимной ненавистью и влечением. Хенджин медленно провел рукой по своему мокрому торсу, следя за движением мышц на руке Сынмина, непроизвольно сжавшейся в кулак.              — Знаешь, о чем я думаю? — Хенджин продолжил, его губы изогнулись в насмешливую улыбку. — Я думаю, что ты только и умеешь, что бросать вызовы на манеже. А в реальной жизни… ты просто трусишь. Боишься сделать шаг. Слишком примитивен для тонких материй.              — Это еще что за психологический анализ? — Сынмин резко повернул голову, его глаза сверкнули в полумраке. — Может, сам попробуешь перестать ходить кругами, как твой жеребец на плацу, и скажешь прямо, чего ты хочешь?              — А ты что, не догадываешься? — Хенджин мягко рассмеялся, и этот звук заставил Сынмина вздрогнуть. — Я хочу посмотреть, хватит ли у тебя смелости на что-то большее, чем крики и падения с лошади. Слабо тебе, Сынмин, заткнуть меня раз и навсегда? Или только на барьеры прыгать хватает дури?              Это было последней каплей. Слово «слабо» прозвучало как вызов, как красная тряпка для быка. Сынмин встал. Его мощная фигура отбрасывала тень на стену, залитую паром. Он сделал два шага, закрывая расстояние между ними. Пар обжигал кожу, воздух трещал от напряжения.              — Хочешь, чтобы я тебя заткнул? — просипел Сынмин, нависая над Хенджином, все еще сидевшим на полке. — Хочешь настоящих действий, а не твоих вычурных слов?              — Попробуй, — выдохнул Хенджин, и в его глазах не было страха, только вызов и то самое невыносимое влечение, что свело их здесь вместе. — Осмелься.              Сынмин осмелился. Он не ударил его. Он обрушился на него поцелуем. Это не было нежностью. Это был акт агрессии, доминирования, ответ на все насмешки, все колкости, все недели этого сумасшедшего напряжения. Его губы грубо прижались к губам Хенджина, его руки впились в его мокрые плечи, прижимая его к горячей деревянной стене.              И Хенджин… ответил. Его руки поднялись и вцепились в влажные волосы Сынмина, притягивая его ближе, глубже. Поцелуй стал яростным, голодным, отчаянным. Это была битва, в которой не было победителей и побежденных, только взаимная капитуляция.              И именно в этот момент, когда они были поглощены этим яростным единением, комический случай разрушил пафос происходящего. Полотенце, небрежно обернутое вокруг бедер Сынмина, не выдержало резких движений. Оно развязалось и с тихим шлепком упало на мокрый пол, обнажив его мощные бедра и все, что было ниже.              Сынмин отпрянул, как ошпаренный, инстинктивно пытаясь прикрыться. Хенджин, с распухшими от поцелуя губами и тяжело дыша, не мог сдержать короткий, сдавленный смешок, который тут же перерос в настоящий, громкий хохот. Он смеялся, откинув голову назад, и его смех звучал не злорадно, а с облегчением, снимая остатки напряжения.              — Ну что, — проговорил Хенджин, все еще смеясь и вытирая слезы. — Теперь ты меня точно «заткнул». И… обезоружил в прямом смысле слова.              Сынмин, красный как рак, от стыда и ярости, и от чего-то еще, поднял полотенце и снова обмотал его вокруг талии, бормоча под нос нецензурные ругательства. Но даже его злость не могла скрыть странного облегчения, что прорвалось наружу вместе с этим нелепым падением полотенца и смехом Хенджина.              Смех Хенджина постепенно стих, перейдя в тихую, счастливую улыбку, которая была ему так не свойственна. Он смотрел на Сынмина, который, бормоча ругательства, натягивал полотенце, и в его груди что-то щемяще и теплое сжалось. Вся злость, все напряжение последних недель растворились в этом абсурдном моменте, уступив место чему-то новому и хрупкому.       — Ну что, великий воин, — прошептал Хенджин, его голос все еще дрожал от смеха, — планируешь стоять здесь в гневе до рассвета? Или можешь признать, что даже у тебя бывают… проколы?              Сынмин тяжело вздохнул, откинув мокрые волосы со лба. Его собственные губы распухли от поцелуя, и он все еще чувствовал на них жгучее прикосновение. Стыд начал понемногу отступать, сменяясь странным, непривычным облегчением.              — Заткнись, — пробормотал он, но уже без прежней злобы. Скорее с досадой. — Ты и твои чертовы… слабо. Это все твоя вина.              — О, несомненно, — Хенджин улыбнулся, и на этот раз его улыбка была искренней, без привычной ехидцы. Он медленно поднялся с полки, его тело, обычно такое собранное и строгое, сейчас казалось расслабленным. Он подошел к Сынмину, сокращая дистанцию, но теперь без вызова. — Но, должен признать… это того стоило.              Он протянул руку, не для рукопожатия, а просто положил ладонь на предплечье Сынмина. Кожа под его пальцами была горячей и влажной. Сынмин вздрогнул от прикосновения, но не отстранился.              — И что теперь? — тихо спросил Сынмин, глядя на его руку, а потом поднимая взгляд на его лицо. Вопрос висел в воздухе, тяжелый и значимый.              — А что, страшно? — Хенджин склонил голову набок. — После всего, что было… прыжков, оскорблений, трактора, падающих полотенец… Теперь страшно?              Сынмин фыркнул, и уголок его рта дрогнул в подобии улыбки.— Меня? Напугать? Тебя? — Он покачал головой. — Просто… я не знаю правил этой игры.              — А кто сказал, что они есть? — Хенджин пожал плечами, его пальцы слегка сжали мускулистое предплечье. — Может, наконец-то перестанем играть и просто… будем. Без правил. Без масок.              Он сделал небольшой шаг вперед, и теперь они стояли совсем близко, как тогда в сауне, но без ярости, без борьбы. Только тихое, настороженное ожидание.              — И что… «просто быть» включает в себя? — Сынмин почувствовал, как его сердце снова заколотилось, но на этот раз не от гнева.              — Это, — прошептал Хенджин и, наклонившись, снова коснулся его губ. На этот раз поцелуй был другим. Нежным. Исследующим. Вопросом, на который не нужен был словесный ответ.       И Сынмин ответил. Его руки медленно поднялись и обняли Хенджина за талию, притягивая его ближе. Полотенце снова грозило соскользнуть, но сейчас это уже не имело значения. В этом паровом коконе, в тишине опустевшей сауны, они наконец-то нашли то, что так долго и яростно искали, даже не осознавая этого, — не победу, а перемирие. Не борьбу, а понимание. И, возможно, начало чего-то гораздо большего.              Их поцелуй, нежный и полный зарождающегося понимания, длился всего несколько секунд. Они только начали узнавать вкус друг друга без гнева и отчаяния, как вдруг дверь в парилку с громким скрипом распахнулась.              На пороге, окутанный клубами пара, как грозный бог из машины, стоял тренер Ким Тхэсик. Его глаза, привыкшие выискивать малейшие ошибки в технике, мгновенно сфокусировались на двух спортсменах, застывших в объятиях. Брови тренера медленно поползли вверх, достигая границы волос.              В сауне воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь шипением раскаленных камней. Сынмин и Хенджин отпрянули друг от друга с такой скоростью, будто их ударило током. Полотенце Сынмина, и без того висевшее на волоске, окончательно сдалось и с комичным шлепком упало на пол. Хенджин, пытаясь сохранить остатки достоинства, инстинктивно прикрылся руками, хотя был облачен в плавки.              Тренер медленно, с театральным трагизмом, провел ладонью по лицу.              — Я… — он сделал паузу, подбирая слова. — Я всего лишь хотел проверить, не сварились ли вы здесь живьем, как два упрямых осла. Но, как я вижу… — его взгляд скользнул с одного смущенного лица на другое, — …вы нашли… альтернативный способ решения своих разногласий.              Сынмин, пунцово-красный, пытался поднять полотенце, не привлекая внимания. Хенджин, бледный как полотно, старался дышать ровно, но его уши пылали алым румянцем.              — Сонсэнним, это не то, что вы подумали… — начал Хенджин, но его голос предательски дрогнул.              Он тяжело вздохнул.              — Ладно. Раз уж вы… нашли общий язык, — он сдержанно кашлянул, — может, теперь ваши тренировки станут хоть немного продуктивнее? И, ради всего святого, оденьтесь. Вы же спортсмены сборной, а не персонажи из дешевого ромкома.              С этими словами тренер развернулся и вышел, оставив дверь приоткрытой. В сауну ворвалась струя прохладного воздуха.              Сынмин и Хенджин стояли, не двигаясь, все еще не в силах прийти в себя. А затем Сынмин первым не выдержал. Сдавленный смешок вырвался у него, а через секунду он уже хохотал, прислонившись к стене, держась за живот. Его смех был заразительным. Хенджин, сначала скептически хмыкнув, вскоре тоже не удержался. Они смеялись вместе — над ситуацией, над собой, над нелепостью всего произошедшего.              — Ну что ж, — выдохнул Хенджин, вытирая слезы. — Кажется, мы получили официальное благословение.              — Да уж, — Сынмин наконец поднял полотенце и снова обмотал его вокруг талии, на этот раз завязав намертво. — Теперь самое страшное позади. Даже тренер знает.              

***

      Финальная неделя подготовки к чемпионату висела в воздухе густым, электрическим туманом. Напряжение было уже не вражеским, а соревновательным — тем здоровым адреналином, что заставляет работать на износ. Они по-прежнему обменивались колкостями на плацу, но теперь эти стычки заканчивались иначе.              — Сынмин, твой заход на двойную систему напоминает мне пьяного быка в лавке стеклянных изделий, — кричал Хенджин через весь манеж, наблюдая, как тот отрабатывает маршрут.              — А твой пассаж сегодня был таким вялым, что Одиссей, кажется, уснул на ходу! — парировал Сынмин, проезжая мимо. Но вместо того чтобы разъехаться с насупленными лицами, они обменивались долгими, тяжелыми взглядами, в которых ярость смешивалась с обещанием. — Вечером разберемся, принц, — бросал Сынмин уже тише, на прощание, и Хенджин лишь усмехался в ответ, чувствуя, как по спине бегут мурашки.              Их «разборки» после тренировок стали ритуалом. В пустом спортзале, в душевых, в углу конюшни за стогом сена — везде, где их не могли увидеть. Это был агрессивный, отчаянный флирт, переходящий в яростные, жадные прикосновения. Укусы, синяки от пальцев на коже, сдавленные стоны в темноте. Они не признавались в чувствах, не говорили нежностей. Они выясняли отношения на языке тел, сбрасывая накопившееся напряжение в молчаливых, страстных стычках.              В ночь перед финальными соревнованиями в номере Хенджина было душно. Он ворочался, слушая, как за стеной стучит чье-то сердце — или это стучало его собственное? Одиссей спал в деннике, Эйра — в своем. Все было готово. Все, кроме него.              Не думая, на автомате, он вышел в коридор и остановился у двери Сынмина. Постучал. Дверь открылась почти мгновенно, будто его ждали.              Сынмин стоял на пороге, без футболки, в низко сидящих спортивных штатах. В его глазах не было удивления, только то же самое нетерпение, что грызло Хенджина. Сынмин, все еще стоя без футболки, сделал шаг вперед, сокращая и без того крошечное расстояние. Его взгляд, темный и неотрывный, скользнул по Хенджину с ног до головы, заставляя того почувствовать себя полностью обнаженным, даже несмотря на одежду.              — Не спится, принц? — голос Сынмина был низким, хриплым от бессонницы. — Боишься завтра опозориться?              Он не ждал ответа. Его рука поднялась, и большая, шершавая ладонь легла на щеку Хенджина. Пальцы, привыкшие сжимать поводья и чувствовать каждое напряжение лошадиных мышц, теперь с невероятной, почти пугающей нежностью провели по высокой скуле, ощущая легкую дрожь, пробежавшую по телу Хенджина.              — Дрожишь, — констатировал Сынмин, и в его глазах вспыхнула искра понимания. — Боишься?              Хенджин сделал глубокий вдох, пытаясь взять под контроль предательскую дрожь в коленях. Запах Сынмина — мыло, чистый пот, что-то неуловимо мускусное и мужское — ударил ему в голову, как самое крепкое вино.              — Нет, — выдохнул он, и его собственный голос прозвучал чужим, сдавленным. — Нет… Я… Мне скучно, — солгал он, оглядывая заставленный спортивной амуницией номер. Его взгляд упал на планшет, лежащий на тумбочке. И старая, ядовитая улыбка тронула его губы. — Решил перечитать наше с тобой… фанатское творчество? Находишь вдохновение?       — А ты все еще заходишь в те паблики? — он остановился так близко, что Хенджин почувствовал исходящее от него тепло. — Может, сам чего написал? О том, как «холодный принц выездки» теряет голову из-за грубого конкуриста?              — Я предпочитаю практику теории, — Хенджин выдержал его взгляд, его сердце колотилось где-то в горле. Он поднял руку и провел кончиками пальцев по старому шраму на плече Сынмина — следу от падения с лошади годы назад. — Все эти фанфики… такая пошлая ерунда. Никакого правдоподобия.              — Правдоподобия? — Сынмин хрипло рассмеялся, его руки легли на бедра Хенджина, притягивая его. — А что, по-твоему, правдоподобно? Томные взгляды и стихи? Или… вот это?              Он резко наклонился и впился зубами в шею Хенджина, прямо у ключицы. Не больно, но властно, по-звериному. Хенджин ахнул, его пальцы впились в голые плечи Сынмина.              — Да… — выдохнул Хенджин, и это было похоже на признание. — Вот это.              Он не успел договорить. Сынмин наклонился, и его губы снова нашли губы Хенджина. Но на этот раз поцелуй был другим. Не яростным и требовательным, а медленным, исследующим, почти невесомым. Он был полон вопроса, на который не было слов. Его язык мягко коснулся линии губ Хенджина, прося разрешения, и когда тот с тихим стоном приоткрыл рот, поцелуй углубился, стал влажным, томным, бесконечно сладостным.              Воздух в номере стал густым и тяжелым, словно перед грозой. После того первого, разбивающего все барьеры поцелуя, они замерли, и напряжение между ними нарастало, обретя новую, опасную и сладкую форму. Сынмин не отпускал его, его пальцы все еще впивались в шелк рубашки Хенджина, прижимая его к стене.              — Рубашка, — его голос прозвучал не как просьба, а как ультиматум, низкий и вибрирующий властью. — Сними ее. Я хочу видеть, как ты дрожишь.       Хенджин попытался издать насмешливый смешок, но получился лишь сдавленный, нервный выдох. Его обычная аристократичная маска дала трещину, обнажив пульсирующую подчиненность, нервозность и возбуждение.              — Что, сам не справишься? Боишься испортить дорогую ткань своими грубыми руками? — его голос дрогнул на последнем слове, когда Сынмин придвинулся ближе, почти вплотную, и Хенджин почувствовал исходящее от него тепло всем телом.              Сынмин не ответил. Он медленно, с убийственным хладнокровием, провел указательным пальцем от основания горла Хенджина вниз, к пряжке его ремня. Прикосновение было легким, как перо, но оно заставило Хенджина вздрогнуть, как от удара током.              — Я не прошу, — прошептал Сынмин, его губы оказались в сантиметре от уха Хенджина. Его дыхание было горячим и влажным. — Я приказываю. Сними. Рубашку. Сейчас.              Хенджин замер, его разум метался между оскорбленной гордостью и всепоглощающим, постыдным желанием подчиниться. Он видел себя со стороны — знатного выездкового всадника, которого грубый конкурист прижал к стене и заставлял раздеваться. Это было унизительно. Это было порочно. Это было самое возбуждающее, что он когда-либо чувствовал.              Его пальцы, тонкие и ухоженные, обычно держащие поводья с безупречной точностью, теперь дрожали, когда он потянулся к первой пуговице. Он не сводил глаз с Сынмина, пытаясь сохранить хотя бы видимость контроля. Пуговица соскользнула из дрожащих пальцев.       — Медленнее, — мягко, но непреклонно скомандовал Сынмин, его взгляд был прикован к движению пальцев Хенджина. — Я хочу насладиться зрелищем.              Хенджин сглотнул. Вторая пуговица. Третья. С каждым освобожденным участком бледной кожи его дыхание становилось все более прерывистым. Он чувствовал на себе тяжелый, оценивающий взгляд Сынмина, который, казалось, прожигал его насквозь. Когда последняя пуговица расстегнулась, он сбросил рубашку с плеч. Ткань бесшумно упала на пол.              — Доволен? — голос Хенджина был хриплым шепотом, лишенным былой язвительности. В нем была только уязвимость и вызов. — Насмотрелся на «утонченного аристократа»?              Сынмин не ответил сразу. Он сделал шаг назад, его взгляд медленно скользнул по обнаженному торсу Хенджина, задерживаясь на каждом изгибе ключиц, на плоских сосках, уже набухших от возбуждения, на тонкой талии и белой, почти фарфоровой коже, которая теперь покрылась румянцем. Затем его пальцы нашли пояс брюк. Медленно, не отрывая губ, он расстегнул его. Шипение молнии прозвучало оглушительно громко в тишине комнаты.              Хенджин позволил ему, его собственные руки поднялись и впились в мощные бицепсы Сынмина, ощущая под пальцами игру напряженных мускулов. Он чувствовал, как его сердце колотится где-то в горле, кровь пульсирует в висках, а внизу живота разливается тяжелое, горячее томление.              Когда брюки упали к его ногам, Сынмин оторвался от его губ. Его дыхание было прерывистым. Он отступил на шаг, и его темный, горящий взгляд снова медленно прошелся по теперь уже почти обнаженному телу Хенджина, задерживаясь на каждом изгибе, каждом участке кожи, скрытом под тонкой тканью трусов.              Поворотный момент наступил, когда Сынмин, все еще удерживая Хенджина в поцелуе, медленно, почти невесомо, приподнял его и уложил на кровать. Одежда, уже расстегнутая и скомканная, окончательно соскользнула на пол с шелестом, обнажая тела, которые так долго знали друг друга только в борьбе. Лунный свет, пробиваясь сквозь жалюзи, рисовал на коже серебристые полосы, выделяя каждое напряжение мышц, каждый изгиб. Сынмин был нежен, что было для него так же странно, как и для Хенджина. Его шершавые, сильные руки, способные укротить полутонное животное, сейчас касались кожи Хенджина с почти неуверенной бережностью. Он прижимал его к матрасу, и его поцелуи уже не были укусами, а стали глубокими, исследующими, полными немого вопроса.              Хенджин, обычно такой собранный и контролируемый, лежал, позволяя Сынмину смотреть на себя. Его длинные ресницы отбрасывали тени на щеки, грудь быстро вздымалась. Он не закрывался, не отворачивался. В его темных глазах читалась уязвимость, которую он никогда и никому не показывал, смешанная с доверием, от которого перехватывало дыхание.               Ким опустился на колени перед ним, его руки легли на бедра Хенджина, большие пальцы принялись рисовать медленные, гипнотические круги на нежной коже внутренней стороны.              — Я так долго хотел это сделать, — прошептал Сынмин, его губы прикоснулись к коже чуть выше линии ткани, и Хенджин вздрогнул, чувствуя, как по всему его телу пробегают мурашки. — Все эти дни… все эти недели… я смотрел на тебя и представлял…              Его пальцы зацепились за резинку трусов и медленно, с мучительной неспешностью, стянули их вниз. Прохладный воздух коснулся обнаженной кожи, и Хенджин ахнул, его тело напряглось в ожидании. Но Сынмин не торопился. Его руки скользнули вверх по его бокам, ладони полностью охватили его ребра, большие пальцы провели по соскам.              — Ты… — голос Хенджина сорвался, когда губы Сынмина коснулись его живота, оставляя влажный, горячий поцелуй. — Ты сводишь меня с ума…              — Это взаимно, — хрипло выдохнул Сынмин, его дыхание обжигало кожу. — С самого начала.              Сынмин, казалось, завороженно изучал его. Его шершавые, покрытые мозолями пальцы медленно, с почти болезненной нежностью, скользнули по шее Хенджина, ощущая пульс, бешено стучащий под тонкой кожей. Он провел ладонью по ключице, по плоскому, упругому животу, задерживаясь на старых, едва заметных шрамах — немых свидетелях их общей, опасной профессии. Каждое прикосновение было вопросом и ответом одновременно, языком, на котором они, наконец, научились говорить без слов.               Руки Кима легли на его голые колени, медленно разводя их в стороны. Поза была откровенной, уязвимой, и Хенджин почувствовал, как по его лицу разливается горячий румянец.              — Я… — голос Хенджина сорвался в шепот, когда пальцы Сынмина коснулись его бедер. — Я не…              — Знаю, — Сынмин перекрыл его губы своим поцелуем, глухим и влажным. — Не говори. Просто… чувствуй.              Его дыхание стало прерывистым, когда Сынмин наклонился и его губы коснулись кожи на внутренней стороне его бедра. Прикосновение было легким, как дуновение, но оно заставило Хенджина вздрогнуть и издать тихий, сдавленный звук. Никто никогда не прикасался к нему так. Никто не тратил столько времени, не растягивал каждое мгновение до предела, заставляя его чувствовать каждый миллиметр своей кожи так остро, будто она была обнажена впервые.              Сынмин, казалось, наслаждался каждой его реакцией. Его губы и язык исследовали нежную кожу его бедер, двигаясь все выше, но намеренно избегая самого чувствительного места. Он заставлял его ждать. Заставлял его тело напрягаться в мучительном, сладостном предвкушении. Его руки лежали на его бедрах, удерживая его на месте, не давая ему бежать или, наоборот, ускорить процесс.              Он не торопился. Казалось, он запоминал каждую деталь, каждый вздох, каждый вздрагивающий мускул. Его губы опускались туда, где только что прошли его пальцы, оставляя на коже влажные, горячие следы. Он изучал его, как неизведанную территорию, с благоговением и жадностью первооткрывателя.              — Пожалуйста… — вырвалось у Хенджина, на этот раз это был тихий, разбитый шепот, полный отчаяния.              Сынмин поднял на него взгляд. Его глаза в полумраке комнаты казались почти черными.       — Пожалуйста, что? — его голос был низким и спокойным, но в нем вибрировала власть.              Хенджин не мог выдержать его взгляд. Его веки сомкнулись.              — Я не знаю… — он был полностью сломлен, его обычная уверенность растворилась в море новых, пугающих и захватывающих ощущений. — Просто… не останавливайся.              Это была не просьба о конкретном действии, а мольба о продолжении этого состояния — этой пытки и этого блаженства, этой потери контроля и обретения чего-то нового.              Сынмин, наконец, смилостивился. Его губы, влажные и горячие, нашли свою конечную цель. Первое прикосновение заставило Хенджина взвыть. Его руки вцепились в простыни, его спина выгнулась, отрываясь от матраса. Это было слишком. Слишком интенсивно. Слишком ново. Он пытался отодвинуться, но руки Сынмина на его бедрах были как стальные тиски.              А потом Сынмин начал двигаться. Его язык, умелый и настойчивый, выписывал сложные, огненные узоры, на которые тело Хенджина отзывалось судорожными вздрагиваниями и прерывистыми, хриплыми стонами. Он никогда не представлял, что может чувствовать что-то подобное. Это была не просто физическая стимуляция; это было полное растворение, разрушение его самого под натиском ощущений, которые он не мог контролировать и которым мог только подчиняться.              Но Хенджин не был пассивен. Его собственные руки, обычно такие точные и утонченные в работе с поводьями, теперь с такой же яростной нежностью исследовали мощное, покрытое шрамами тело Сынмина. Он ощущал под ладонями бугры бицепсов, жесткие мышцы пресса, глубокие впадины по бокам торса. Он тянул его ближе, глубже, его ноги обвились вокруг бедер Сынмина, прижимая его, стирая последние остатки дистанции.              Его мир сузился до этой кровати, до этого мужчины между его ног, до этого невыносимого, нарастающего давления внизу живота. Он был на грани, его тело трепетало, готовое взорваться, и он знал, что, когда это случится, от него не останется ничего из того, кем он был прежде.              Он снова поднялся, его тело прижалось к телу Хенджина, кожа к коже, от пояса и выше. Жар, исходящий от него, был почти невыносимым. Его твердый член уперся в бедро Хенджина, и тот невольно выгнулся навстречу, глухой стон вырвался из его груди.       Сынмин одной рукой отодвинулся достаточно, чтобы снять свои собственные штаны. Он сделал это быстро, почти небрежно, никогда не отрывая взгляда от Хенджина. И вот они были. Полностью обнаженные. Без масок, без защит, без лжи. Двое соперников, чьи тела знали друг друга в гневе и борьбе, теперь открывались для иной, более интимной битвы.              Сынмин наклонился к тумбочке, и Хенджин услышал щелчок открывающегося флакона с лубрикантом. Звук был до неприличия бытовым и от этого еще более волнующим. Сынмин взял флакон, и его пальцы — эти самые пальцы, что так яростно сжимали поводья и впивались в гриву лошади, — теперь двигались с почти священной осторожностью. Он выдавил прозрачный, холодный гель, и тяжелая капля упала на внутреннюю поверхность бедра Хенджина. Тот вздрогнул, и по его коже пробежали мурашки — смесь прохлады лубриканта и жгучего ожидания.              — Боже, — прошептал Сынмин, его дыхание сперлось, когда он увидел, как дрожит все тело Хенджина. Он легонько провел тыльной стороной пальцев по его бедру, ощущая под кожей напряженные мускулы. — Ты дрожишь, как молодая лошадь перед первым прыжком. Я не хочу причинить тебе боль.              Хенджин попытался издать что-то похожее на насмешку, но получился лишь сдавленный, нервный выдох. Его пальцы судорожно сжали простыню.       — Твоя… внезапная… деликатность… тронула бы меня до слез, — он сглотнул, — если бы я не знал, что это лишь прикрытие для твоего… варварского энтузиазма. И кто вообще на сборы берет с собой смазку?              Сынмин покачал головой, и тень улыбки тронула его губы. Он медленно, почти ритуально, размазал лубрикант по кончикам своих пальцев, согревая его.       — Мой «энтузиазм», — он мягко положил ладонь на низ живота Хенджина, успокаивающе тяжелую и теплую, — будет ровно настолько сильным, насколько ты сможешь принять. Ни капли больше.              Первый палец, смазанный и теперь теплый , коснулся самого уязвимого места. Хенджин замер, его дыхание остановилось, глаза расширились. Сынмин почувствовал, как под его прикосновением каждое мышечное волокно напряглось в едином, отчаянном порыве сопротивления.              — Тсс-с-с, — Сынмин наклонился, и его губы, нежные и влажные, прикоснулись к виску Хенджина. Он мог чувствовать бешеный пульс под тонкой кожей. — Расслабься. Дыши со мной. Вдох… — он сделал глубокий, медленный вдох, и Хенджин, почти рефлекторно, последовал за ним. — Выдох…              Он начал вводить палец. Медленно. Невыносимо медленно. Каждый миллиметр продвижения встречал сопротивление, и Сынмин замирал, давая телу привыкнуть, прежде чем двигаться дальше. Его взгляд не отрывался от лица Хенджина, читая каждую эмоцию — боль, страх, стыд, и, да, проблеск любопытства.              — Ну как, — его голос был тихим, как шепот в пустой церкви, — твое утонченное тело уже оценило мою… технику? Или я все еще «начинающий берейтор»?              Хенджин пытался держаться, но его защита таяла с каждым мгновением.              — Техника… — он выдохнул, когда палец наконец полностью скрылся внутри, — …пока что напоминает… работу с зеленым жеребцом… Слишком много осторожности…              Сынмин рассмеялся — тихо, счастливо, и этот звук, казалось, наполнил комнату теплым светом.              — Тогда, — он начал двигать пальцем — сначала просто вперед-назад, затем добавляя легкие, вращательные движения, — позволь «берейтору» продолжить обучение.              Второй палец присоединился к первому. Хенджин ахнул — резко, болезненно, и его ногти впились в руку Сынмина. Но он не оттолкнул его. Наоборот, его пальцы слабо сомкнулись вокруг его запястья, как бы удерживая его на месте.              — Больно? — Сынмин мгновенно замер, его глаза стали серьезными, почти испуганными. Он был готов отступить, отозвать все назад, если Хенджин попросит.              Но Хенджин покачал головой, его веки сомкнулись.              — Не… не останавливайся, — он выдохнул, и в его голосе была не только боль, но и мольба, и странное, робкое доверие.              И Сынмин продолжил. Но теперь его движения стали еще более бережными, почти благоговейными. Он не просто растягивал — он исследовал, учился, запоминал каждую реакцию. Его пальцы скользили внутри с такой аккуратностью, будто он боялся повредить хрупкий, драгоценный механизм. Время от времени он наклонялся и целовал Хенджина — не страстно, а нежно: в уголок дрожащего рта, в соленые от слез щеки, в напряженную ключицу.              — Ты так прекрасен вот так… — он шептал, его губы касались кожи Хенджина, — …совсем открытый. Без масок. Без защиты. Ты принимаешь меня так хорошо… Мой хороший, терпеливый мальчик. Скоро… скоро ты будешь готов. Я чувствую, как ты открываешься для меня.              Хенджин, обычно такой язвительный и колкий, мог лишь стонать в ответ — тихие, сдавленные звуки, полные боли, удивления и зарождающегося удовольствия. Его тело, сначала напряженное как струна, постепенно начинало расслабляться, становиться пластичным, отзывчивым. Он больше не боролся — он позволял. Доверял.              Когда Сынмин, наконец, ввел третий палец, боль была уже иной — не острой и режущей, а глубокой, почти приятной распирающей полнотой. Хенджин выгнул спину, не стон, а долгий, дрожащий выдох вырвался из его груди.              — Ну как… — Сынмин поцеловал его в уголок губ, ощутив вкус соли и кожи, — все еще думаешь, что я лишь «грубый конкурист»?              Хенджин медленно открыл глаза. В них не было ни насмешки, ни злобы. Только усталость, облегчение и что-то нежное, почти невыносимое.              — Да… — он выдохнул, его рука слабо потянулась, чтобы коснуться щеки Сынмина, — …но… чертовски… талантливый…              Сынмин засмеялся — тихо, с облегчением и счастьем, и этот звук, казалось, смыл последние следы напряжения. Он медленно вынул пальцы, и Хенджин снова издал тот жалобный, разрывающий сердце звук — протест против пустоты.              — Готов? — спросил Сынмин, его голос дрожал от сдерживаемого возбуждения и чего-то большего — трепета, благодарности, нежности.              Достаточно было кивка и хриплого тихого «Да».              Сынмин замер, полностью погруженный в Хвана, и мир сузился до точки их соединения. Воздух в комнате стал густым и сладким, наполненным запахом кожи, пота и возбуждения. Каждый мускул тела Хенджина был напряжен, его пальцы впились в простыни, но в этой напряженности была не борьба, а полная, трепетная отдача.              — Ну что, принц, — голос Сынмина прозвучал низко, почти заглушаемый стуком их сердец, — твое безупречное выездковое равновесие нарушено таким… грубым вторжением?              Хенджин сделал прерывистый вдох, чувствуя, как каждое нервное окончание в его теле взрывается от непривычного ощущения полноты. Его собственное возбуждение, забытое на мгновение от шока, снова заявило о себе горячей пульсацией.              — Мое… равновесие… — он выдохнул, и его бедра сами собой поддались навстречу, ища большего контакта, — только… проверяет твою… устойчивость…              Сынмин рассмеялся — тихо, счастливо, и этот звук, казалось, наполнил комнату теплым светом. Он начал двигаться. Медленно. Сначала просто покачивая бедрами, позволяя телу Хенджина привыкнуть к каждому миллиметру, каждому изгибу. Это было похоже на первые шаги в новом, сложном элементе — осторожно, уверенно, с полным осознанием ответственности.              — Вот… — Сынмин прошептал, его ладони мягко легли на бедра Хенджина, большие пальцы принялись выписывать гипнотические круги на напряженной коже. — Вот так… Ты принимаешь меня… будто твое тело годами ждало именно этого…              Хенджин закрыл глаза, позволив волнам ощущений захлестнуть себя. Это было непохоже ни на что. Глубокое, всепоглощающее трение заставляло его тело вздрагивать и отвечать, его стоны становились громче, менее сдержанными. Он чувствовал себя раскрытым, уязвимым, но в этой уязвимости была странная, головокружительная свобода.              — Ты… — его голос сорвался, когда Сынмин изменил угол и глубже вошел в него, — …управляешь… как будто знаешь каждую мышцу…              Сынмин наклонился, и его губы нашли губы Хенджина в долгом, влажном поцелуе. Это был поцелуй, полный нежности и обещания.              — А разве не знаю? — он прошептал ему в губы, его движения стали увереннее, ритмичнее. — Я месяцы следил за тобой… Изучал каждое движение… Каждый изгиб твоего тела на манеже… И сейчас… сейчас я просто… применяю свои знания на практике…       Они двигались вместе, их тела находили общий язык без слов. Сынмин то замедлялся, доводя Хенджина до тихого, нетерпеливого стона, то ускорялся, заставляя его вскрикивать и впиваться ногтями в его спину. Он смешивал ласковые слова с язвительными комментариями, и эта странная смесь была для Хенджина слаще любой нежности.              — Ну что, — Сынмин прошептал, его дыхание стало тяжелым, на лбу выступили капли пота, — готов показать мне мастерство высшего пилотажа? Оседлай меня. Возьми бразды правления в свои руки, принц. Покажи, что значит настоящая посадка… в роли наездника.              Предложение повисло в воздухе, сладкое и опасное. Хенджин открыл глаза. В его взгляде мелькнуло удивление, затем — темная, властная искра понимания. Он кивнул, его губы тронула едва заметная улыбка.              Медленно, не разрывая контакта, Сынмин перевернул их. И вот Хенджин уже оказался сверху, оседлав его. Новое положение, новая глубина. Он замер на мгновение, привыкая к ощущению полного контроля, к тому, как Сынмин заполняет его теперь, под другим углом.              — Ну? — Сынмин смотрел на него снизу-вверх, его руки лежали на его бедрах, не руководя, а просто поддерживая, доверяя. — Неужели твоя знаменитая выездковая осанка дрогнула? Или ты боишься, что не справишься с таким… мощным скакуном?              Вызов зажег в Хенджине знакомый огонь. Он откинул голову, его длинные волосы рассыпались по спине, и он начал двигаться. Сначала неуверенно, ища идеальный баланс, как всадник, впервые севший на новую лошадь. А затем — с нарастающей грацией и силой. Его бедра двигались с той же утонченной мощью, с которой он выполнял пассаж, но теперь в этих движениях была дикая, необузданная страсть.              — Вот так… — прошептал Сынмин, его глаза с обожанием следили за каждым изгибом тела Хенджина, купающегося в лунном свете. — Божественно… Ты… просто совершенство…              Хенджин, чувствуя прилив власти, наклонился, его губы нашли губы Сынмина в жгучем, властном поцелуе.              — Заткнись… — он прошептал между поцелуями, его бедра двигались все быстрее и увереннее, задавая бешеный ритм, — и просто… почувствуй… кто сейчас ведет.              Он контролировал глубину, темп, интенсивность. Он видел, как лицо Сынмина искажается от наслаждения, слышал его сдавленные, хриплые стоны, и это наполняло его силой и упоением. Он был наездником, а Сынмин — его великолепным, покорным жеребцом, отдающимся ему без остатка.              Волна наслаждения нарастала, неумолимая и всесокрушающая. Хенджин чувствовал, как внутри него все закручивается в тугой, раскаленный узел. Его движения стали резче, отчаяннее, почти яростными.              — Я… — его голос сорвался, тело затрепетало на грани, — Сынмин… я не могу больше…              — Кончай, — Сынмин прохрипел, его руки впились в его бедра, помогая ему, подталкивая к краю обрыва. — Дай мне все… Покажи мне всю свою мощь…              Это было все, что было нужно. С последним, сокрушительным толчком, Хенджин взорвался. Его тело выгнулось в ослепительной судороге, его крик, смешанный с именем Сынмина, разорвал тишину. Через мгновение его собственная волна накрыла Сынмина, который с глухим, животным стоном обмяк под ним, полностью опустошенный.              Хенджин рухнул на его грудь, его дыхание было тяжелым и прерывистым. Они лежали, сплетенные, их сердца бешено колотились, постепенно замедляясь и сливаясь в один ритм. Руки Сынмина медленно, почти благоговейно, обняли его, прижимая к себе.              Долгое время они просто лежали в тишине, придя в себя. Первым заговорил Сынмин, его голос был тихим и разбитым, но полным нежности:       — Что… что это было, Хенджин?              Тот слабо улыбнулся, его лицо было прижато к его шее, он чувствовал запах его кожи, пота и секса.              — Я думаю… — он выдохнул, и в его голосе звучало облегчение и покой, — …это называется… перемирие. Без условий. Без победителей. Только… мы.              Сынмин тихо фыркнул, его грудь под Хенджином вибрировала от смеха. Его руки нежно провели по его спине, чувствуя, как та все еще вздрагивает от остаточных судорог.              — Перемирие? — его голос прозвучал хрипло, но с привычной едва уловимой насмешкой. — Милый мой принц, это не перемирие. Это тотальная капитуляция. Ты же прекрасно чувствуешь, — он намеренно напряг мышцы живота под ним, заставляя Хенджина вздрогнуть, — как я заполнил тебя до последней капли. Тебе теперь придется отмываться с особым усердием, чтобы от тебя не пахло мной. Хотя… — он приподнялся на локте, чтобы взглянуть ему в лицо, его глаза блестели озорно, — …возможно, тебе стоит оставить это напоминание. На случай, если ты вдруг забудешь, кому принадлежишь.              Хенджин покраснел, но не от стыда — от новой волны странного, сладкого возбуждения, смешанного с досадой.              — Ты невыносим, — он пробормотал, пытаясь сохранить остатки достоинства, но его рука сама потянулась, чтобы коснуться щеки Сынмина. — И абсолютно… варварски практичен в своих оценках.              — Это ты научил меня ценить практичность, — парировал Сынмин, ловя его пальцы и прижимая их к своим губам. — Все эти твои лекции о эффективности движений… Так что не жалуйся. И да, — он снова лег, притягивая Хенджина к себе, — душ мы примем вместе. Чтобы ты не отмыл следы нашей «капитуляции» в одиночку. Это теперь наша общая ответственность.              И в этих словах, смешных и немного пошлых, было больше настоящей близости и принятия, чем в любых высокопарных признаниях. Они лежали, сплетенные, и тишина снова опустилась на комнату, но теперь она была наполнена не напряжением, а мирным, усталым удовлетворением. Война действительно закончилась. Началось нечто новое — странное, сложное, но их собственное.       

      

***

             Рассвет застал Олимпийский центр в состоянии напряженной тишины, предшествующей буре. Сегодня решались судьбы медалей в выездке и конкуре. Старты Хван Хенджина и Ким Сынмина, по иронии судьбы, были назначены на практически одно время, на разных концах комплекса. Они не смогут видеть выступления друг друга.              Главный тренер, Ким Тхэсик, собрал всех спортсменов в предстартовой зоне. Его лицо было серьезным, голос — металлическим и собранным.              — Сегодня тот день, ради которого вы проливали пот и кровь, — его взгляд скользнул по каждому лицу. — Вы — лучшие из лучших. Оставьте все сомнения за пределами этого плаца. Ваши лошади доверяют вам. Оправдайте это доверие. Покажите им, что их усилия были не напрасны. Вперед, и пусть сегодня победит сильнейший!              Когда общая речь закончилась и спортсмены начали расходиться, тренер жестом остановил Хенджина и Сынмина.              — Вы двое, — он посмотрел на них с трудно скрываемой усмешкой, — все выспались? На вашем этаже прошлой ночью было… весьма оживленно. Звукоизоляция, знаете ли, оставляет желать лучшего. Надеюсь, хватит сил на старты.              Оба спортсмена покраснели, избегая взглядов друг друга. Когда тренер ушел, они остались одни в опустевшем коридоре.              Повисло неловкое молчание. Оба были облачены в безупречную соревновательную форму. Хенджин — в белых бриджах, традиционном черном фраке для выездки, с золотыми пуговицами и белоснежным жабо. Его сапоги блестели, а шлем был безупречно почищен. Из-за длинных волос, Хван, как и женщины, собрал локоны в элегантный пучок. Сынмин — в синем пиджаке сборной Кореи по конкуру, белых бриджах и длинных сапогах. Его лошадь, Эйра, уже ждала его в деннике, чистая и бодрая, с заплетенной гривой.              — Удачи, — первым нарушил тишину Хенджин, не глядя на Сынмина.              — И тебе, — коротко бросил тот в ответ.              Они кивнули друг другу и разошлись в разные стороны, к своим лошадям, к своим судьбам.              Плац для выездки представлял собой идеальный прямоугольник безупречного белого песка, окаймленный низким светлым забором. По периметру были расставлены цветы, судейские будки и буквы, обозначающие маршрут для элементов. Воздух был наполнен торжественной, почти церковной тишиной, нарушаемой лишь щебетанием птиц и сдержанными командами всадников.              Одиссей, вороной жеребец ганноверской породы, выглядел великолепно. Его шерсть отливала синевой, гриву заранее заплели в маленькие шишечки, а хвост вычесали от опилок и сена. На нем было выездковое седло, белоснежный вальтрап и мундштучное оголовье с ярким из-за цветных камней налобником.              Хенджин выехал на плац. Его лицо было маской холодной концентрации, но внутри все трепетало. Воспоминания о прошлой ночи смешивались с адреналином предстартового волнения. Он собрал поводья, почувствовав, как Одиссей под ним настраивается, становясь собранным и внимательным.              Их программа, «Кюр» в рамках Большого Приза под сложную, эмоциональную музыку, началась. Первые элементы — собранная рысь, переходы — были безупречны. Одиссей двигался как швейцарские часы, его мощные ноги отбивали четкий ритм. Хенджин чувствовал, как каждое его движение передается лошади, а ее ответные импульсы отзываются в его собственном теле. Это был их диалог, их танец.              Затем последовали пассажи — высокие, задержанные шаги, требующие невероятной силы и баланса. Одиссей выполнял их с легкостью, его круп работал как мощный мотор. Хенджин, забыв обо всем, погрузился в музыку и движение. Он чувствовал не просто оценку судей, а нечто большее — гармонию. Гнев, страсть, боль и нежность последних недель трансформировались в эту безупречную, выстраданную красоту.              Они подошли к серии летящих менок в галопе. Это был рискованный для пары элемент, но важный. Одиссей, почувствовав посыл, рванул вперед. Смена ног в галопе была безупречной — быстрой, четкой, почти незаметной. В этот момент Хенджин поймал себя на мысли, что ему хотелось бы, чтобы Сынмин видел это. Чтобы этот грубый конкурист увидел, на что способна настоящая утонченность.              Конкурный плац был полной противоположностью выездковому — шумным, ярким, наполненным гулом толпы и громкой музыкой. Препятствия, высотой 180 см, были расставлены сложным, извилистым маршрутом. Двойные системы, тройные комбинации, капризные чухонцы и мощные оксеры — все это требовало не только смелости, но и безупречного расчета.              Сынмин, медленно обходил пешком плац вместе с тренером, шагами измеряя темп между препятствиями. Его взгляд был острым, аналитическим.              — Смотри, после двойной системы резкий поворот налево на этот оксер, — говорил тренер, указывая на комбинацию из двух мощных параллельных брусьев. — Эйра может завалить его, если не собрать ее вовремя.              — Я знаю, — коротко бросил Сынмин, его глаза уже прокладывали виртуальную траекторию. — Мы возьмем его с запасом. После тройной — длинная диагональ на шпрингартен. Нужно выиграть время.              Эйра, гнедая кобыла тракененской породы, была в отличной форме. Ее мускулистое тело блестело, уши настороженно ловили каждый звук. Она нервно переступала, чувствуя напряжение дня.              Во время разминки к ним подкатил на своем гнедом жеребце один из основных конкурентов, японец Танака.              — Ну что, Ким-сан, — ухмыльнулся он, — готовишься к полету? Или сегодня твоя кобыла предпочтет обниматься с барьерами, как в прошлый раз?              — Готовлюсь к тому, чтобы оставить тебя в своем пылу, Танака-сан. — Сынмин холодно посмотрел на него. — Лучше следи за своим жеребцом, а то он выглядит так, будто уже проиграл.              Провокация лишь завела его еще больше. Он направил Эйру на разминочное препятствие. Кобыла, почувствовав его уверенность, мощно оттолкнулась и чисто перелетела через него. Все было готово.       

***

      Сынмин выехал на боевое поле. Воздух на плацу был густым, напоенным запахом песка, лошадиного пота и адреналина. Гул толпы отдавался в его ушах приглушенным гулом, словно из-под толстого слоя воды. Он сделал глубокий вдох, пытаясь заглушить бешеный стук собственного сердца. Его взгляд машинально скользнул по трибунам, по знакомым лицам болельщиков, тренеров, журналистов. Где-то в глубине души шевельнулась наивная, почти детская надежда — увидеть среди этого моря лиц одно особенное. Высокую, стройную фигуру в безупречном черном рейт-костюме, с белым цилиндром в руках. Но, конечно, его там не было. Хенджин в этот момент сам был в центре своего собственного выездкового действа. Они были разделены сотнями метров и совершенно разными мирами, но связаны чем-то, что стало сильнее любого расстояния.              Он был один. Один на один с маршрутом, с этими двадцатью с лишним препятствиями, возвышающимися, как бело-красные и синие исполины. Он провел ладонью по шее Эйры, ощущая под кожей напряжение ее мускулов.              — Ну что, девочка, — прошептал он, — пора показывать класс.              Приветствие судьей.              Эйра, словно выпущенная из арбалета, рванула с места. Ее мощные копыта отбрасывали комья песка. Первое препятствие — элегантная, но коварная вертикаль из белых жердей, казалось, выросла перед ними мгновенно. Сынмин почувствовал, как мышцы спины кобылы сгруппировались, как она оттолкнулась — и они уже по другую сторону. Чисто. Легко. Старт дан.              Не сбавляя темпа, они понеслись ко второму — мощному, широкому оксеру, окрашенному в синие и белые полосы. Эйра, не сомневаясь, заложила мощный, размашистый прыжок, взяла его с огромным запасом, как будто это была не полутораметровая преграда, а легкая кочка.              Поворот. И вот она — двойная система. Два оксера, стоящие друг за другом на расстоянии всего двух темпов. Сынмин почувствовал едва уловимое замешательство Эйры, микроскопическую потерю импульса на подходе. Его тело среагировало раньше мысли. Он сжал бока, послав ей короткий, мощный, собранный посыл, заставляя ее сконцентрироваться. И она ответила. Раз-два! Два чистых, уверенных прыжка. Толпа ахнула, оценив сложность пройденного элемента.              Они шли с лучшим временем. Адреналин запел в крови Сынмина сладкую и тревожную песню.              И вот она — тройная комбинация. Сердце маршрута. Три препятствия подряд, где любая ошибка стоила бы штрафных очков. Вертикаль, оксер, снова вертикаль. Эйра работала с феноменальной собранностью, как идеально отлаженный механизм. Ее тело было пружиной, ее прыжки — полетами. Раз-два-три! Абсолютно чисто! Воздух на трибунах, казалось, загорелся от восторга.              Они неслись, как ураган, к финальному аккорду — шпрингартену, серии параллельных брусьев, где решались доли секунды. Сынмин уже видел финишную черту, уже чувствовал вкус победы на губах.              Он…              В это самое время на выездковом плацу царила торжественная, почти застывшая тишина, нарушаемая лишь мощными, эмоциональными аккордами музыки. Хван Хенджин и Одиссей заканчивали свою программу. Финальный элемент — пируэт на галопе, требующий невероятной собранности и баланса. И они исполнили его безупречно. Жеребец, казалось, вращался вокруг своей оси, движимый одной лишь волей всадника. Они замерли в заключительной позе — статуя всадника и его благородного скакуна, высеченная из напряжения и грации.              Наступила секунда оглушительной тишины, а затем плац взорвался овациями. Это был не просто успех, это было искусство. Это было шедеврально.              Хенджин, с сияющим от облегчения и триумфа лицом, мягко тронул Одиссея шенкелями, направляя его в сторону разминочного платца, отшагивать. Он искал глазами тренера, ожидая увидеть его одобрительную улыбку, но его взгляд упал на небольшую группу его коллег-выездюков. Они стояли особняком, их позы были напряжены, а лица… Лица были бледными, почти серыми, искаженными откровенным шоком. Они что-то оживленно, с тревогой в голосах, обсуждали, беспокойно поглядывая в сторону, где за зданиями должен был находиться конкурный плац.              Ледяная тревога, острая и неприятная, кольнула Хенджина под ложечкой. Он подъехал к ним, его улыбка медленно угасла.              — Что случилось? — спросил он, и его собственный голос показался ему чужим.              Один из младших спортсменов, парень лет двадцати, с трудом оторвал взгляд от экрана телефона и посмотрел на Хенджина. Его глаза были полны ужаса.       — Там… на конкуре… — он сглотнул, — …падение… Тяжелое. Говорят… наш… кореец… Лошадь и всадник… не встают… — он замолчал, не в силах выговорить ужасные подробности, которые, видимо, читал в ленте новостей. — Говорят… все очень серьезно…              Мир Хенджина, только что такой яркий, устойчивый и победоносный, рухнул в одно мгновение. Все звуки — овации, музыка, поздравления — слились в оглушительный, бессмысленный гул. В голове, с пугающей, болезненной ясностью, вспыхнуло и застыло одно-единственное слово. Одно имя. Одно лицо с насмешливыми глазами и язвительной ухмылкой.              Сынмин.              Ледяная, безжалостная рука сжала его сердце, вырвав из груди весь воздух. Без единой мысли, на чистом, животном инстинкте, он резко осадил Одиссея, почти слетел с него и, сунув поводья в руки ошарашенному конюху, рванул с плаца. Он бежал. Бежал, не чувствуя под собой ног, не видя ничего перед собой. Его безупречный фрак моментально был забрызган грязью, налипшей на ботинки, белоснежное жабо смялось. Шлем, слетел с головы и был бесследно потерян где-то позади. Ему было все равно. Весь мир сузился до одной цели, одного невыносимого, парализующего страха. Он должен был добраться туда. Он должен был увидеть. Он должен был знать.              Хенджин ворвался на конкурный плац, и мир сузился до клубка тревоги, сжимавшего ему горло. Воздух был густым от взволнованного гула толпы, резких команд и тревожных радиопереговоров. В центре арены, у сложной системы препятствий, столпилось плотное кольцо людей — судьи в ярких жилетах, медики с апельсиновыми чемоданами, обеспокоенные официальные лица. Наземные огни мигали тревожными оранжевыми вспышками, выхватывая из полумрака бледные, напряженные лица.              Он не видел самого пострадавшего, лишь мелькание носилок и сгорбленные спины врачей. Рядом, за ограждением, металась испуганная, взмыленная гнедая лошадь с болтающимися стременами и сползшей набок попоной сборной Кореи. Цвета! Он не мог разглядеть детали, лишь общий силуэт и цвета формы, которые так похожи… Сердце Хенджина бешено колотилось, вырываясь из груди, словно пытаясь убежать от ужаса, который его мозг отказывался принять.              — СЫНМИН! — его собственный крик прозвучал в его ушах чужим, разорванным, истеричным. Он ринулся вперед, слепо расталкивая людей, не чувствуя ничего, кроме ледяного ужаса в жилах. — ПРОПУСТИТЕ МЕНЯ! Я ДОЛЖЕН К НЕМУ! ЭТО МОЙ… — он споткнулся. Сильные руки схватили его за плечи, оттаскивая от эпицентра событий. — ОТПУСТИТЕ! ЭТО ЖЕ ОН…              Перед его глазами проплывали кошмарные образы: сломанное тело в синем пиджаке, неподвижное лицо, искаженное болью, пустые глаза… Его Сынмин. Его наглый, неуязвимый, живой Сынмин. Весь его аристократичный контроль, вся выдержка, выстроенные годами, рассыпались в прах, оставив лишь первобытный, всепоглощающий страх потери. Слезы, горячие и соленые, текли по его лицу, оставляя грязные полосы. Он не пытался их смахнуть.              И сквозь этот хаос, сквозь гул толпы, свист в собственных ушах и отчаянную дробь сердца, он услышал это. Знакомый. Язвительный. Живой. Голос, который за последние недели успел стать для него и проклятием, и спасением.              — Что, Хенджин? — голос прозвучал прямо у него за спиной, нарочито спокойный, но с легкой, едва уловимой дрожью. — Решил, наконец, посмотреть, как выглядит настоящий спорт, а не эти твои томные танцы на песке? Или просто испугался, что я обошел тебя по зрелищности и решил устроить истерику для прессы? Выглядишь, скажу я тебе, не очень презентабельно.              Хенджин замер. Время замедлилось. Он медленно, очень медленно, словно боясь, что видение рассыплется, обернулся.              Прямо за ним, уже в седле на Эйре, стоял Ким Сынмин. Его синий пиджак был безупречно застегнут, защитный шлем сидел ровно. На его лице играла привычная наглая ухмылка, но глаза… Его темные глаза были пристально устремлены на Хенджина, и в них читалось не насмешка, а буря других эмоций — шок, беспокойство, и что-то нежное, глубоко спрятанное, что заставило сердце Хенджина сжаться уже по-другому.              — Ты… — голос Хенджина сорвался в хриплый шепот. Дрожь, сотрясавшая его тело, не утихала, но теперь ее причина менялась. — Ты… живой… Целый… И дурак.              — Ну, я же всегда говорил, что ты склонен к драматизму, — Сынмин покачал головой, но его рука в белой перчатке сама потянулась и легла на плечо Хенджина. Пальцы сжали мыщцы с такой силой, что тому стало больно, но это было самое прекрасное ощущение в его жизни. Это было доказательство. Доказательство жизни. — Успокойся уже, принц. Дыши. Это не я. Это парень из молодежной сборной. С ним все будет в порядке, я только что говорил с врачом. А теперь, — его голос снова стал жестким, деловым, но взгляд не отпускал Хенджина, — отойди. Мне маршрут ехать. Следующий старт — мой. У нас перепрыжка. И не смей на меня смотреть. А то, как я теперь знаю, ты приносишь одни неприятности.              Хенджин, все еще не в силах вымолвить ни слова, лишь кивнул. Его дыхание постепенно выравнивалось. Он видел, как Сынмин разворачивает Эйру, как его спина выпрямляется, принимая знакомую, собранную конкурную посадку. Он видел, как Эйра, почувствовав уверенность всадника, настораживает уши и делает энергичный шаг по направлению к старту.              И в этот момент, глядя на эту спину, уходящую навстречу опасности и возможной победе, Хван Хенджин понял нечто очень простое и абсолютно неоспоримое. Все было в порядке. Абсолютно. Пока этот наглый, невыносимый, язвительный, самый живой человек на свете был здесь, цел и готов бороться, весь остальной мир мог рушиться и гореть синим пламенем. Его личный, хрупкий и такой безумный мир был в полном, абсолютном порядке. И он был готов отдать все, что у него есть, лишь бы этот порядок никогда не нарушался.              Хенджин не отошел. Он застыл на месте, впившись взглядом в спину Сынмина, в его синий пиджак, который теперь казался ему самым главным предметом в мире. Его собственный мир, только что перевернутый с ног на голову, медленно возвращался на ось. Дрожь в руках сменилась странным, щемящим спокойствием. Он видел, как Сынмин подъезжает к стартовой линии, как его плечи расправляются, а голова гордо поднимается.              Старт.              Эйра снова рванула вперед, но на этот раз ее движения были другими — более собранными, выверенными, почти яростными. Казалось, она чувствовала не только волю всадника, но и напряжение, витавшее в воздухе после падения. Сынмин вел ее не просто как спортсмен, стремящийся к победе. Он вел ее как человек, отстаивающий свое право быть здесь, живым и невредимым, перед лицом случившейся трагедии.              Они летели по укороченному маршруту для перепрыжки. Каждое препятствие Эйра брала с холодной, безжалостной точностью. Не было лишних сантиметров, не было страха — только чистая, отточенная мощь и абсолютное доверие к человеку в седле. Сынмин не смотрел по сторонам, не искал взглядом Хенджина. Он был сконцентрирован на одном: на своем маршруте, на своей лошади, на этом моменте.              И когда они, чисто, пересекли финишную черту, трибуны взорвались такими овациями, которые обычно достаются лишь чемпионам. Это были аплодисменты не только мастерству, но и мужеству.              Сынмин медленно проехал круг почета, и его взгляд наконец нашел Хенджина в толпе. Он не улыбался. Он просто смотрел. И в этом взгляде было все: и усталость, и облегчение, и обещание, и та самая язвительная нежность, которую никто, кроме них двоих, не мог понять.              Подъехав к выходу с плаца, он остановился рядом с Хенджином, все еще стоявшим как вкопанный.              — Ну что, — голос Сынмина был хриплым от напряжения, но в нем снова зазвучали знакомые нотки, — доволен? Или твое утонченное выездковое сердце не выносит такой грубой, но эффективной работы?              Хенджин посмотрел на него, на его вспотевшее лицо, на счастливо фыркающую Эйру, и почувствовал, как что-то в нем окончательно и бесповоротно встает на место.              — Ты, — произнес он тихо, но четко, — самый невыносимый идиот, которого я когда-либо встречал.              Сынмин усмехнулся, и в его глазах блеснули озорные искорки.       — Зато живой. И, кажется, с серебряной медалью. Я проиграл всаднику из Китая одну секунду. — Он наклонился в седле чуть ближе. — А твой шедевр? Золото?              — Золото. — Хенджин кивнул, не в силах сдержать улыбку.              — Ну вот видишь, — Сынмин выпрямился, снова становясь надменным конкурником. — Ничего не изменилось. Ты — свое золото, я — свое серебро. Как и должно быть.              Но в его словах не было прежней вражды. Было понимание. Было признание. Было что-то новое, хрупкое и прочное одновременно, что родилось сегодня в огне страха и триумфа.              — Иди, приведи себя в порядок, — Сынмин кивнул на его грязный фрак. — Ты выглядишь так, будто тебя протащили по плацу за повод. А потом… — он сделал небольшую паузу, — …пойдем отмечать. Или ты, аристократ, не пьешь с простыми серебряными медалистами?              — Сегодня, пожалуй, сделаю исключение. Для самого наглого серебряного медалиста в истории. — Хенджин покачал головой, и его улыбка стала шире.       Они обменялись последними взглядами — долгими, многозначительными, — и Сынмин направил Эйру в сторону конюшни. Хенджин смотрел ему вслед, и в его сердце не было больше ни страха, ни злости. Была лишь тихая, уверенная радость и одно простое знание. Его мир, полный строгих линий и безупречных форм, навсегда изменился. В него ворвался этот шумный, хаотичный, язвительный и самый живой человек. И это было лучшее, что могло с ним случиться.              

***

      Войдя в прохладное, пахнущее дезинфекцией помещение раздевалки, Хван прислонился к стене и закрыл глаза. Перед ним снова всплыло бледное, испуганное лицо младшего спортсмена, слова «кореец… не встает…», и его собственный животный ужас. Он провел рукой по лицу, смахивая несуществующую пыль, и почувствовал, как пальцы дрогнули.              «Идиот, — мысленно повторил он сам себе, но на этот раз с совсем иной интонацией. — Драматичный, истеричный идиот».              Хенджин заставил себя оттолкнуться от стены и начал медленно снимать запачканный фрак. Каждое движение было механическим. Его мысли были там, в конюшне, где Сынмин, наверное, уже расседлывал Эйру, снимал с нее амуницию, шептал ей на ухо слова благодарности. Он представлял, как те самые сильные, шершавые руки, что только что так болезненно сжимали его плечо, теперь вытирают влажной губкой бока уставшей кобылы.              Переодевшись в простые тренировочные штаны и футболку, он вышел. Вечерний воздух был прохладным и свежим. Где-то вдалеке еще гремели аплодисменты, но здесь, за зданием конюшни, было тихо.              Он направился к денникам конкурной сборной. Из открытой двери доносились знакомые звуки — фырканье лошадей, звон ведер, сдержанные голоса конюхов. Он замедлил шаг, внезапно неуверенный. Что он скажет? «Привет, я пришел, потому что час назад думал, что ты разбился насмерть, и теперь мне нужно просто быть рядом»?              Звучало нелепо.              Из-за угла показался Сынмин. Он вел под уздцы уже чистую и спокойную Эйру. Увидев Хенджина, он остановился. На его лице не было удивления.              — Что, принц, заблудился? — спросил он, но голос его был усталым, без привычной ехидцы. — Выездковые конюшни в другом конце.              Хенджин не нашелся, что ответить. Он просто смотрел на него, на живого, настоящего Сынмина, и чувствовал, как в груди что-то сжимается.              — Я… — он начал и запнулся. — Ты… в порядке?              — Я же сказал. Все в порядке. А ты? Выглядишь так, будто тебя прижали к барьеру и пропустили без штрафных. — Сынмин покачал головой, уголки его губ дрогнули.              Он передал Эйру подошедшему конюху и сделал шаг навстречу Хенджину.       — Слушай, — его голос стал тише, — насчет того… что было… Спасибо.       Эти два слова прозвучали так неожиданно и так искренне, что Хенджин потерял дар речи.              — За что? — наконец выдавил он. — За то, что устроил истерику на весь стадион?              — За то, что примчался, — поправил его Сынмин. Его взгляд был серьезным. — Никто… никто раньше так не делал.              Они стояли друг напротив друга в сгущающихся сумерках. Все слова были сказаны. Все, что было важно. И теперь оставалось только одно.              — Ну что, — Хенджин снова обрел дар речи, и в его голосе вернулись знакомые нотки, — насчет того празднования? Или твое серебро не позволяет тебе тратиться на дорогой алкоголь?              Сынмин фыркнул, и его лицо наконец озарила привычная наглая ухмылка.              — Мое серебро, как раз, позволяет купить выпивку для нас обоих. В отличие от твоего золота, которое, я уверен, ты положишь в банк под проценты. Пошли, аристократ. Покажу тебе, как отмечают победы настоящие спортсмены.              

***

      Они шли по территории центра, и вечерний воздух был напоен запахом скошенной травы и далеких дождей. Фонари зажигались один за другим, отбрасывая на асфальт длинные, переплетающиеся тени. Сынмин шел чуть впереди, его поза была уставшей, но победоносной. Хенджин следовал за ним, и странное чувство покоя постепенно вытесняло остатки нервной дрожи.              — Куда ведешь, дикарь? — наконец нарушил молчание Хенджин. — В какую-нибудь забегаловку, где пиво подают в литровых кружках?              Сынмин обернулся, и в свете фонаря его ухмылка казалась особенно вызывающей.       — А что, твой утонченный желудок не переносит ничего, кроме шампанского и икры? Расслабься, принц. Я нашел одно место. Не пафосное, но… с характером.              Он свернул на узкую тропинку, ведущую в небольшую рощу на окраине комплекса. Через несколько минут они вышли к уединенному павильону с террасой, стоявшему на берегу пруда. В воздухе витал сладкий запах цветущих лип. В павильоне горел мягкий свет, и доносилась тихая музыка.              — Вот, — Сынмин распахнул дверь. — Мое секретное место. После особенно дерьмовых тренировок.              Внутри было уютно и почти пусто. Несколько столиков, барная стойка. Хенджин, к своему удивлению, оценил обстановку — ничего кричащего, простой деревенский стиль.              Они уселись в углу, у большого окна, выходящего на воду. Сынмин заказал два бокала хорошего виски и большую тарелку закусок. Когда напитки принесли, он поднял свой бокал.              — Ну что, — его взгляд встретился с взглядом Хенджина, — за… выживание. И за золото с серебром. Хрен поймешь, что из этого сегодня было ценнее.              Хенджин чокнулся с ним. Первый глоток виски обжег горло, но тепло приятно разлилось по телу.              — За отсутствие сломанных костей, — добавил он тихо. — Это сегодня точно было ценнее.              Они сидели в тишине, смотря на темную воду пруда, в которой отражались звезды. Напряжение последних часов, адреналин соревнований и пережитый шок медленно отступали, оставляя после себя приятную, усталую пустоту.              — Знаешь, — Сынмин отодвинул пустой бокал, — когда я увидел тебя там, на плацу… Такого растрепанного, грязного, с дикими глазами… Я чуть сам не рухнул с Эйры.              — Не напоминай. Я вел себя как идиот. — Хенджин покраснел и отхлебнул виски.              — Да, — согласился Сынмин, но в его голосе не было насмешки. — Но… это был самый честный идиотизм, который я когда-либо видел.              Он потянулся через стол и положил свою руку поверх руки Хенджина. Его пальцы, шершавые и сильные, сжали его тонкие, ухоженные пальцы. Хенджин смотрел на их соединенные руки. Это было так же странно и ново, как все, что происходило между ними последние недели, и в то же время — так же неизбежно. Сынмин молча сжал его пальцы сильнее. Этого было достаточно. Все невысказанное витало в воздухе между ними — густое, реальное и больше не нуждающееся в словах.              Позже, когда они вышли из павильона, ночь была уже глубокой. Они шли обратно к общежитию, и на этот раз их плечи соприкасались. Никто не спешил.              У двери в номер Хенджина они остановились. Повисло неловкое молчание, наполненное невысказанным желанием и памятью о недавней близости.              — Завтра самолет, — пробормотал Сынмин, глядя куда-то мимо его плеча, словно в узоре на стене можно было разглядеть ответы на все невысказанные вопросы.              — Да, — кивнул Хенджин. Его пальцы сжали ключ-карту так, что пластик затрещал. Тишина между ними стала густой, тягучей, наполненной биением двух сердец, готовых вырваться из груди.              Сынмин медленно перевел взгляд на его лицо. В его глазах, обычно таких насмешливых, теперь плясали тени фонаря и что-то еще — темное, горячее, нетерпеливое. Он сделал шаг вперед, сокращая и без того крошечное расстояние между ними. Теперь они стояли так близко, что Хенджин чувствовал исходящее от него тепло сквозь тонкую ткань футболки.              — Я… — голос Сынмина сорвался, стал низким и хриплым. Он поднял руку, и его пальцы, шершавые и уверенные, легли на тыльную сторону ладони Хенджина, все еще сжимавшую ключ. — Я не хочу ждать до завтра.              Его прикосновение было обжигающим. Хенджин почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. Он не отстранился. Наоборот, его пальцы разжались, и ключ-карта мягко упала в ожидающую ладонь Сынмина.              Тот взял ее, не сводя с него глаз, и медленно, почти ритуально, поднес к считывателю. Зеленый свет. Щелчок. Дверь отъехала.              Они переступили порог, и дверь захлопнулась за спиной, отрезая их от внешнего мира. В полумраке номера было тихо, лишь слышалось их прерывистое дыхание. Сынмин не отпускал его руку. Он прижал Хенджина спиной к двери, и на этот раз между их телами не осталось ни сантиметра пространства.              — Я не могу притворяться, что все кончается завтра, — прошептал Сынмин, его губы почти касались губ Хенджина.              Их взгляды встретились, и в них не было ни насмешки, ни вызова. Только голод. Только необходимость.              Первый поцелуй был не яростным, а вопрошающим. Нежное, почти робкое прикосновение, полное неуверенности и надежды. Но этого было достаточно, чтобы сорвать все тормоза. Второй поцелуй был уже глубже, влажнее, отчаяннее. Руки Сынмина скользнули под его пиджак, срывая его с плеч. Хенджин откинул голову, позволяя, его собственные пальцы впились в ткань футболки Сынмина, стаскивая ее.              Они двигались к кровати, спотыкаясь о разбросанную одежду, не разрывая поцелуя. Это уже не была ярость или отчаяние. Это было неизбежное падение в пучину взаимного влечения, так долго скрываемого под маской вражды.              Когда они оказались на кровати, кожа к коже, Сынмин замер над ним, его глаза в темноте казались бездонными.       — Ты уверен? — его голос был хриплым шепотом. Последняя попытка дать ему выбор.              В ответ Хенджин сам потянул его к себе, его губы нашли его губы в новом поцелуе, полном согласия и желания. Этого было достаточно.              На этот раз не было грубости. Была страсть, выверенная и мощная, как их лучшие выступления на манеже. Каждое прикосновение было осознанным, каждый вздох — обоюдным. Они изучали друг друга заново, без гнева и боли, только с жадным любопытством и растущим наслаждением. Их тела двигались в идеальной синхронности, находили ритм без слов, будто этот танец они репетировали всю жизнь.              И когда кульминация накрыла их, это было не взрывом, а глубокой, всепоглощающей волной, которая смыла последние остатки страха и сомнений. Они лежали, сплетенные, их тяжелое дыхание постепенно выравнивалось, а сердца бились в унисон.              

***

      Утро встретило их ярким солнцем и суетой отъезда. Вездесущие журналисты осаждали спортсменов, пытаясь выцепить последние комментарии о триумфе и сенсационной истории «вражды, переросшей в нечто большее». Хенджин, уже в безупречном дорожном костюме, с холодной вежливостью отбивался от вопросов, пока его багаж грузили в автобус. Его взгляд постоянно искал в толпе знакомую стрижку и насмешливую ухмылку.              Сынмин появился, как всегда, в последний момент, в простой футболке и потертых джинсах, с наушниками на шее. Он ловко уворачивался от камер, но когда его взгляд встретился с взглядом Хенджина, что-то в его маске безразличия дрогнуло. Уголок губ дернулся в почти незаметной улыбке.              В автобусе они, по негласному сговору, заняли места рядом — у окна, в самом конце. Первые минуты ехали молча, глядя на проплывающие за стеклом поля.              — Ну что, — наконец нарушил тишину Сынмин, не глядя на него, — возвращаемся в реальный мир. Где ты — неприкосновенная звезда выездки, а я — грубый парень, который прыгает через палки.              — Реальный мир, — Хенджин усмехнулся, — теперь включает в себя тот факт, что «неприкосновенная звезда» панически бежала через весь комплекс, потому что подумала, что «грубый парень» разбился.       — Напоминать об этом будешь при каждом удобном случае? — Сынмин фыркнул, но его плечо легонько толкнуло плечо Хенджина.              — Обязательно, — Хенджин повернулся к нему, и в его глазах играли искорки. — Это моя привилегия. Как твое — постоянно тыкать меня носом в мой «выездковые манеры».              — Справедливо, — Сынмин наконец посмотрел на него, и его взгляд стал серьезнее. — И что теперь? В Сеуле.              Вопрос висел в воздухе. Что теперь? Тренировки, сборы, свои графики, свои жизни. Но что-то между ними изменилось безвозвратно.              — Теперь, — Хенджин сказал тихо, глядя ему прямо в глаза, — ты будешь приходить ко мне после тренировок. Или я буду приходить к тебе. Мы будем спорить о методах подготовки. Ты будешь издеваться над моим чаем, а я — над твоим умением готовить. И иногда, — он сделал паузу, — мы будем делать то, что делали прошлой ночью. Без всяких трагедий и истерик.              Сынмин слушал, не отрывая взгляда. Его обычная насмешливость куда-то испарилась.              — Звучит… подозрительно похоже на отношения, — он произнес это слово с некоторой осторожностью, как будто пробуя его на вкус.              — Это потому, что это они и есть, — Хенджин не стал отрицать. — Странные, сложные и абсолютно наши.              Сынмин медленно кивнул. Затем его лицо снова озарила знакомая, наглая ухмылка.              — Ну, если это отношения, то я устанавливаю первое правило: никаких выездковых фраз в постели. И никаких сравнений моего тела с твоим жеребцом.              Хенджин рассмеялся — искренне, громко, заставляя пару сидящих впереди спортсменов обернуться.              — Договорились. А я запрещаю тебе использовать конкурные термины. Никаких «оседлал» или «взял барьер».              — О, это будет сложно, — Сынмин притворно вздохнул, снова откидываясь на спинку кресла. Его рука, лежавшая на подлокотнике, медленно нашла руку Хенджина и сжала ее. — Но я постараюсь.              Они ехали дальше, держась за руки в тени сидений, их пальцы переплелись так же естественно, как их жизни. Впереди был Сеул, новые вызовы, новые победы и ссоры. Но теперь они знали — что бы ни случилось, у них есть это. Их странная, язвительная, неидеальная и самая настоящая любовь, рожденная на грани ненависти и отчаяния. И это было сильнее любого золота, страшнее любого падения и прекраснее любого идеального пиаффе.