green light

      — Эй, Илона, сюда подойди, — говорит Паша, пальцем подзывая подругу к себе, когда они выходили из школы после окончания уроков. Та демонстративно вздыхает и закатывает глаза, но всё-таки подходит к нему, сильнее кутаясь в шерстяной широкий шарф — на улице собиралась сильная метель.       — Ну, чего тебе ещё? — говорит Илона, складывая руки на груди. Паша хватает её за локоть и выводит за территорию школы, подальше от лишних глаз и ушей.       — Э… — протяжно тянет гласную, пытаясь правильно сформулировать нужную мысль. — А о чём вы с Игорем всю прошлую перемену шушукались? Никого к себе не подпускали ещё. И потом… потом половину урока, э-э-э, записками перекидывались, я видел.       Паша и правда пытается скрыть порывы своей ревности, однако сам сознательно понимает, что заданные им вопросы сразу выдают его с потрохами, но как бы близки они ни были с подругой, он никогда не признается ей, что ревнует Игоря к ней. Куда уж там, он даже у себя в голове стыдился принять это.       Кто они с Вишневским друг для друга, чтобы иметь право испытывать подобные чувства? Они друзья — это известно всем. Но и дружить можно по-разному. А как называется тот вид дружбы, когда, идя из школы домой, вы крепко-крепко держитесь за руки, на регулярных ночёвках спите в обнимку да парочку раз целовались?       — Всё-то ты видел, — хмыкает девушка, и что-то в её взгляде смягчается, но Паша слишком сосредоточен на том, чтобы выяснить ответы на все свои вопросы, что даже не замечает этого. — Да так, предстоящую дискотеку обсуждали. Ты, кстати, идёшь?       — Дискотеку? С Игорем? А он идёт, что ли? — Отченашко опять хмыкает, чем вновь лишь поражает Пашу, и утвердительно кивает головой. — Охренеть, не думал, что он пойдёт. А когда? Ну, дискотека эта.       — Сегодня, Паш, сегодня. Ты домой? — Гречкин никак не реагирует на заданный вопрос, поэтому Илона показательно щёлкает пальцами перед его лицом. — Заснул? Говорю, домой идёшь? Нам же по пути.       — Домой? А, нет, я пойду пройдусь, — девушка хмурится, подозрительно отмечая, что погода с каждой минутой становится только хуже, однако думает: — Ну, это же Паша, что с него взять? — Давай, пока. А, дискач во сколько?       — В пять. Вечера, не утра, если что, — она пытается пошутить, но вместо смеха получается только неловкое молчание. — Слушай, у тебя всё хорошо? Ты странный какой-то, может, тебя проводить всё-таки?       Гречкин не отвечает, только машет рукой в сторону Илоны, мол, ничего не надо, и быстрым шагом направляется в противоположную сторону.       Ровно до этого момента он даже и не вспоминал про школьную новогоднюю дискотеку. Да и кому она вообще может быть интересна? Только девчонкам, они всю последнюю неделю только о ней и твердили: «О, а в чём ты пойдёшь?», «О, а дашь мне ту тушь?», «О, а кого ты пригласишь?», «О, интересно, а Максик позовёт меня на медленный танец?» — бред. Ну, может, данное мероприятие также будет выгодным для того же «Максика», для которого появляется возможность удачно подкатить к какой-нибудь девчонке из параллельного класса, потереться с ней пятнадцать минут на танцполе, а после, оставшиеся два часа сорок пять минут, зажиматься губами об губы в каком-нибудь полутёмном пустом кабинете.       Пашке это всё, конечно, было мало интересно, всё-таки никакой тушью он не пользуется, девочек целовать не собирается, да и пойдёт в том, что есть. Или…

***

      — Ебать, у тебя что, днюха, что ли? — не говорит, — шипит Нина, заливаясь своим громким смехом. — Или помер кто?       — Да пошла ты, сама на испорченную устрицу похожа, — цокает Гречкин, осматривая свой внешний вид в заляпанное зеркало в школьной раздевалке.       — Это вообще-то моё повседневное, — девушка достаёт из кармана джинсов расчёску и начинает прихорашиваться, несильно отталкивая друга от зеркала.       — В этом и проблема, — Паша закатывает глаза и оборачивается к стоявшей сзади Аделе. — Хоть ты скажи, правда, всё так плохо?       Ибрагимзаде переводит своё внимание на парня, и в ту же секунду рот её открывается до таких размеров, что туда явно поместилось бы с десяток эклеров. Что-то внутри Паши умирает, ведь по такой реакции сразу понятно — что-то не так.       Он собирался, честное слово, пытался хотя бы сегодня выглядеть красиво и достойно, но, видимо, не дано — значит не дано. Как дурак сорок минут пытался погладить все стрелки на брюках и воротник белой рубашки, которые предварительно до этого ещё около получаса искал по шкафам и ящикам — всё-таки не каждую неделю такую носишь. Да ещё и маму пришлось раскрутить на то, чтобы разрешила раньше времени надеть пиджак, который, вообще-то, для выпускного покупали. В общем, образ можно было описать простой, всем известной фразой, коей обычно тебя встречают мамины и бабушкины подружки, которые видят тебя только один раз, и то на Новый год. И сегодня от прилежного парня его отделяло только одно — громоздкие чёрные кроссовки вместо вылизанных кожаных туфель, но на такую роскошь он никогда не согласится, из-за чего и получил лёгкий подзатыльник от матери. Да что уж там говорить, Паша даже голову помыл да свою дырявую шапку наконец-то снял, благодаря чему получил поцелуй в щёчку от мамы.       — Ой, вай, выглядишь просто обалденно! — с характерным акцентом говорит Аделя, как бабуля, складывая руки на груди и маша головой из стороны в сторону.       — Никому не кажется, что это слишком для обычной школьной дискотеки? — не пойми откуда взявшийся Камиль обводит Пашу своим сомнительным взглядом с ног до головы.       — Ну конечно, а по-твоему, прийти в пижаме — лучший вариант? — складывает руки на груди Ибрагимзаде и злобно шипит в сторону младшего брата. — Ты что тут забыл вообще? Не говорили, что дискотека только для старших классов?       — Вообще-то я в десятом! Да и вообще, — он достаёт из кармана чёрные солнечные очки и надевает их на глаза. — Я тут в роли охраны. Все эти пляски под девичьи песни мне не интересны.       — Ага, забыл, как под Бритни Спирс отплясывал?       Камиль собирается возразить что-то сестре, однако громкий голос завхоза из коридора перебивает его:       — Вы что там шкеритесь? Алкоголь у вас там, да?! А ну-ка быстро! Вышли все! Если на дискотеку, так она уже полчаса идёт!       — Уже идём, тёть Зин! Одна нога там, другая уже тут, ну, то есть, наоборот! — тараторит Артём, последний раз красуясь собой в зеркало. — А вы скажите, тёть Зин, можно-то будет вас на медленный танец пригласить?       — Ой, Тёма, ну дурак ну дурак! — сразу же смягчается женщина, расплываясь в тёплой улыбке, и машет в сторону старшеклассников. — Ладно, давайте, допивайте, что за бурда у вас там. Так уж и быть, закрою глаза. Но только один раз!       Ибрагимзаде-младший выходит из раздевалки первым и расставляет руки по сторонам, внимательно оглядываясь по сторонам — строит из себя а-ля телохранителя из американских блокбастеров, что ещё обычно под два метра ростом да с парой-тройкой десятков накачанных мышц. В целом, получалось довольно похоже, если не учитывать то, что Камиль был примерно сто семьдесят на шестьдесят. Паша, со всей силы заряжая ему поджопник, убирает его с дороги и, как настоящий джентльмен, по крайней мере сегодня, подаёт ручку девушкам, помогая удачно выйти в коридор. Артём в это время ещё болтает о чём-то с тёть Зиной — Зинаидой Ивановной, — и даже целует ей руку, видимо, чтобы окончательно добить немолодую женщину, а, может, чтобы лишний раз не дежурить в столовой, но, скорее всего, — у них настоящая любовь.       Как говорится, любовь зла — полюбишь и козла.       И Паша полностью проживает эту пословицу на себе. Кстати говоря, пора вспомнить и о козлах…       — А где Игорь? Он же придёт?       — Надеюсь, нет, — говорит Нина, почему-то расплываясь в зловещей улыбке и сжимая ладони в кулаки.       — А он уже там, ждёт нас, — говорит Илона, печатая что-то в телефоне. Гречкин знает, что это неправильно, но ему слишком интересно и очень насрать на все нормы морали, потому он без зазрения совести краем глаза смотрит в телефон подруги и, когда видит имя контакта «Игорь», челюсти его непроизвольно сжимаются. — Пойдёмте!       За весь день Вишневский не написал Паше ни разу, зато с Илоной даже сейчас, когда они вот-вот встретятся, ведёт активную переписку. Резкий приступ обиды и ревности наполняет парня до такой степени, что раздражать начинает абсолютно всё: и друзья, и предстоящая дискотека, и его внешний вид. Действительно — придурок. Так всполошился, так старался сегодня произвести впечатление на Игоря, провести время вместе, а тот даже не удостоил его самым кратким сообщением, хотя обычно написывал ему каждые полчаса. Зато Илоне он пишет. А она ему отвечает.       — Слушайте, я, наверное, домой, — заявляет Паша, резко останавливаясь посреди лестницы, ведущей на второй этаж.       — Проваливай, — показывает ему большой палец Камиль, даже не оборачиваясь в сторону друга.       А вот Нина и Илона моментально останавливаются, разворачиваются к Гречкину лицом и одновременно произносят:       — Куда? Нельзя!       — Да а че мне там делать? Нехуй.       — Тебе нельзя уходить! — восклицает Нина, хмуря брови. Подходит к Паше вплотную и тычет указательным пальцем тому в лицо. — Я с Камилем на пятихатку поспорила, что на дискотеку ты пойдёшь! Ну, Паш, ну, не подводи меня… Я сейчас вообще на нуле.       Парень отходит от неё на несколько ступенек вверх и ищет поддержки в лице Илоны, однако она принимает сторону подруги.       — Пойдём. Какая разница, раз ты уже пришёл сюда? Тем более, такой красивый. Пойдём-пойдём, это очень важно!       Паша знает, что от Отченашко отвязаться и слиться с танцев возможно, а вот Ведвидская точно не отпустит его домой, тем более, когда от его присутствия зависит спор на целых пятьсот рублей, поэтому ему ничего не остаётся, кроме как тяжело вздохнуть и всё-таки дойти до злополучного спортзала.       Парня никогда не смущали большие столпотворения людей, но когда вокруг тебя куча одноклассников и ребят из параллельных классов — раздражение накрывает с головой. Музыка играет очень громко, а единственным источником света являются разноцветные гирлянды и прожекторы. Кто-то здесь танцует, кто-то яро общается в своих компаниях, пытаясь перекричать музыку и ведущего-диджея, а кто-то просто залипает в телефон в сторонке. Всё как и обычно.       Камиль, как и обещал, встал на пост охранника, сложив руки в замок и приняв серьёзное лицо. Нина и Аделя убежали танцевать в компанию одноклассниц и девочек из других классов, а вот Илона осталась рядом с Пашей. На языке так и вертится язвительный вопрос: «А почему сейчас-то она не с Игорем?»       — Паша, пойдём ближе к сцене подойдём, там сейчас выступления начнутся?       Гречкин осматривается по сторонам и нигде не замечает Вишневского. Принимать ряды лузеров, одиноко сидящих на стульчиках, уткнувшись в телефоны, он не хочет, поэтому согласно машет девушке головой и идёт за ней вперёд.       Чужие публичные унижения ему неинтересны, пока он не замечает около кулис Игоря. Неужели, блять, он собрался петь? Ну его нахуй. Нет-нет-нет-нет-нет.       Ведущий объявляет его имя и фамилию и указывает, что тот сейчас будет исполнять песню для человека, который небезразличен ему. Нет-нет-нет-нет-нет.       Включается дабстеп-песня из заставки «Свинки Пеппы», и всё в помещении заливается смехом, а Игорь за секунду краснеет. Нет-нет-нет-нет-нет.       Ведущий сердечно извиняется перед всеми и включает нужную песню, что-то от группы «Нервы», но Паша совсем не слушает их, поэтому названия определить не может.       Вишневский поёт просто ужасно. Его голос больше напоминает мычание кобылы во время родов, нежели исполнение красивой песни о какой-то там любви к кому-то. Но Пашу слишком зачаровывает взгляд Игоря, которым он смотрит прямо в глаза другому; кажется, что они оба не отрываются друг от друга, словно кто-то наложил на них волшебное заклинание, и теперь их взгляды пожизненно прикованы друг к другу, глаза в глаза. Хотя в их случае это не просто заклинание, а настоящее проклятие. Гречкину кажется, что Игорь поёт специально для него, про него. Или про стоящую рядом Илону? И смотрит тот на девушку, просто глаза, наверное, косят, и кажется, что на Пашу. Он оглядывается по сторонам, а подруги и след простыл. Оказывается, что большинство учеников стоят где-то поодаль, кто-то медленно покачивается в медленном танце со своим партнёром или другом, кто-то записывает происходящее на камеру, а кто-то занимается своими делами, наплевав на всё вокруг. Выходит так, что Паша стоит совсем один, ближе всего к сцене. Выходит так, что Игорь всё же поёт для него.       К началу припева Гречкин, после краткого анализа, возвращает своё внимание на друга и снова устанавливает с тем зрительный контакт. Впервые он видит взгляд Вишневского настолько нежным, впервые замечает такую яркую улыбку на его лице, впервые слышит, как тот поёт. Лучше бы, конечно, не слышал, это тотальный ужас.       — Бля, почему он будто съедает окончание слова «Волшебная», — подходит кто-то из одноклассников к Паше и затевает разговор. — Получается, словно про мужской пол поёт, — и смеётся.       — Да завали ебало, — коротко и ясно отвечает, так и не отрывая внимания от Игоря.       Спустя две минуты Вишневский заканчивает своё выступление и, кратко поклонившись, сразу же выбегает со сцены. Паша примерно с такой же скоростью выбегает из спортзала, почти что без проблем пробираясь сквозь большую толпу, и направляется на их место, уже зная, что он там.       Несколько лет назад министерство образования приказало руководству школы сделать капитальный ремонт на третьем этаже и даже выделило для этого большую сумму денег. Ремонт начали, но так и не закончили, зато директриса с физруком в тот год две недели отдыхали в Турции. Теперь весь третий этаж был заброшен и использовался учениками в самых разных целях — для кого-то это курилка, для кого-то место, чтобы прогулять уроки, а для Паши и Игоря двадцать седьмой кабинет третьего этажа стал чем-то особенным. Там произошёл их самый первый поцелуй, там было несчётное количество объятий, там они прятались от Адели, когда случайно съели её пиццу из столовки.       И сейчас, когда Паша, запыхавшись, вбегает в нужный класс, он видит Игоря. И сразу же, ничего не говоря, целует, всё ещё пытаясь отдышаться после бега, только теперь его в губы. Через десять секунд они отстраняются друг от друга, Гречкин отворачивается к окну, не в силах сейчас увидеть лицо другого, а Вишневский начинает что-то мямлить себе под нос:       — Я… это… что вообще хотел сказать-то…       Но Паша уже всё понял, и без слов. Только по тому — нежному и влюблённому — взгляду, по исполнению этой песни, строчку из которой он теперь точно добавит в описание своего профиля, по тому, что Игорь сейчас здесь. Чувства и эмоции слишком сильно переполняют его, но слишком маленький словарный запас не позволяет сделать это правильно, а, как Игорь сейчас, бубнеть какую-то несуразицу и позориться совсем не хочется, поэтому он вновь поворачивается и целует. Целует так чувственно, что, кажется, сейчас вырвет.       — Я, блять… — по окончании очередного поцелуя вновь начинает Вишневский. Гречкину хочется сказать, чтобы он уже заткнулся нахуй, но тот выдаёт такое, что Паша просто стоит с открытым ртом и не знает, как реагировать. — Для тебя вселенной целой будет мало, ты орхидея, мой beautiful flower. Разноцветный I'm Legend Thanos. Прошу, меня не избегай и подари мне green light. I like you.       — Ты долбоёб?              — Да блять. Сам долбаеб, вон, как вырядился.       — Идиот? Ты тоже в костюме стоишь.       — Заметил, кстати, что мы единственные в пиджаках и брюках пришли? Как два самых главных долбаеба.       — Подожди, нахуй ты это сейчас выдал про Таноса?       — Я вчера спрашивал у Илоны, как более красиво признаться тебе, я же сам ни бум-бум. Ну, она и сказала, чтобы как в каком-нибудь фильме. А я только «Игру в кальмара» и смотрел.       — Пиздец. Долбоёб. И никогда не пой больше, ладно?       — Что, это выходит у меня хуже, чем целоваться?       Теперь Игорь увлекает парня в долгий поцелуй. Очень хочется, чтобы они никогда не расставались. Всю жизнь провели именно в таком положении, в таком действии, ведь именно так они показывают, насколько сильно любят друг друга. Вкладывают в каждый поцелуй всё невысказанное, скрытое, чувственное.       — И то, и то — просто ужасно. Но… короче, люблю тебя.