Клыки.

‎У нее за плечами крылья,

‎У него же клыки и хвост.

‎Он давился слюной и пылью,

‎Ее тоже был путь не прост.

‎В ее сердце жила забота:

‎Всех хотелось ей накормить.

‎Он голодным бывал до рвоты,

‎И не знал каково любить.

«Клыки и хвост» Саша Головин.

***

      Ухмылка разрастается на бледном лице. Изо рта выглядывают идеально ровнехенькие ряды зубов. Клыки блещут во тьме.

***

      Танджиро распахивает очи, остервенело хлопая ресницами. Хватается рукой за грудки, дышит тяжело, словно сестрицы-бабочки заставили гоняться из угла в угол трое суток подряд. Бестолково водит глазами по темной комнате, тишина которой прерывается громким храпом товарища. Иноске, как всегда, раскинулся по всему футону, не забывая победоносно выкрикивать, уничтожая демона в своем сне. Зеницу, глухо посапывая, тихонько бормочет о милой Незуко. «Какого...». — мелькает в голове Танджиро, постепенно вспоминая события своего сна.       Приходит в ужас, чуть ли не вопя в голосину. Прикрывает дрожащей ладошкой кривящиеся в тошноте губы, вскакивает на ноги. Шатающейся походкой — бегом — несется в сторону уборной.

***

      Аой, так удачно не спящая в столь поздний час, заботливо гладит по спине, подталкивает к Камадо, сидящему за столом, стакан прохладной воды, беспокойно поджимает губы.       В последнее время парню приходилось, мягко говоря, не сладко. Бессоные ночи, следовавшие за частыми кошмарами, вводили в ступор уже не только самого Танджиро, но и всех тех, кто его окружает.       Истребителям часто снятся кошмары, каждый это знает. И каждый в том или ином смысле понимает, с чем именно кошмар связан у любого человека, находящегося в этом доме, в этом мире. На расспросы мальчишка лишь качал головой, говоря, что это, по большей части, не связано с его погибшей семьей. На просьбу рассказать «большую часть» упрямо молчал, впиваясь глазами куда угодно, лишь бы не в глаза собеседника. «Черт возьми», — Танджиро принимает стакан, с благодарностью глядя на девушку, которая растягивает губы в неуверенной улыбке. Не поймут.

***

      За зубами мелькает язык. Кончик проходится по зубищам, намеренно очерчивая выступающие клыки. Лицо бросается вперед.

***

      Камадо вздрагивает, вода плескается через края стакана на стол, оставляя хаотичные лужицы. Быстрым движением руки вытирает капли рукавом. — Танджиро, точно все в порядке? — слышит голос девушки краем уха. — Конечно, не беспокойся, Аой, — улыбается, смотря в глаза. — Ты можешь идти спать.       Девушке остается лишь кивнуть, провести пальцами по крепкой спине и упорхнуть к себе в комнату. Зная парня, лучше дать ему время, сам он не признается даже под гнетом пыток. Здесь они бессильны.       Рука Танджиро тянется к шее, ожидая нащупать глубокие впадины, повторяющие узоры чужих зубов. Ожидает почувствовать, как шею сводит от боли, от раздражения вокруг укуса, разрастающегося по коже красными бутонами. Но ничего не чувствует. Чувствует отчаяние, но не поймет от чего: от ужаса, каждую ночь охватывающего его тело и разум, или от разочарования, что все, что происходило во сне, не происходило наяву.       Демон тихо усмехается разрастающимися в диком оскале губами. Следит за каждым движением. Клыки блестят в свете луны.

***

      Танджиро ахает, когда вместо демона с ужасно искривленным красным телом, безумными глазами и страшенными ручищами, возникает что-то белое, с синими полосами на всех видных местах. Розовые волосы качаются от быстрого перемещения, когда рука уничтожает безобразное существо.       Камадо быстро поднимает катану, успевшими дрогнуть, руками, целясь прямо в затылок. Не промажет. Не отступит.       Голова демона, несвойственно для него, медленно оборачивается. Хитро прищуривает глаза, сверкая их желтизной, расплываясь в сумасшедней улыбке. Нашел. Дождался.       Белая рука с синими пальцами перехватывает загорелую, вытягивает ее вдоль своей шеи, уводя клинок за свою спину, наклоняясь к чужому лицу ближе, чем дозволено. Камадо расширяет глаза в ужасе, когда улыбающийся рот резко распахивается, давая возможность показаться то, что так давно витает в самых сокровенных мечтах истребителя. Голова резким движением подается вперед, а зубы вгрызаются в беззащитную шею, покрытую тонкой, настолько жалкой кожицей, что демону почти жаль. Глотает кровь, пытается получить то, о чем грезил с момента их первой встречи.       Мальчишка закатывает глаза, колени впиваются в рыхлую от драки землю, а чужие губы, не отрываясь, следуют за опускающимся телом.       Катана, верная истребителю во всех боях, беспомощно выскальзывает из пальцев вон.       Демон падает перед ним на колени, но все же нависая сверху с его-то ровной, словно пласт железа, спиной. Аказа начинает тяжело дышать, мычит от наслаждения, когда кровь сбегает по его глотке, перекатывает капли языком. Рука хватается за волосы на затылке, наклоняя голову, давая больший доступ к молодой шее. Зубы отрываются от плоти с тихим звуком, а язык вылизывает со свежей раны все до единой капли. Ни одного миллилитра этого великолепного сока не может уйти зазря. Практически нежно целует укус, царапает зубами выше. Ведет носом за ухо. Вдыхает-вдыхает-вдыхает его запах так, что легкие забиваются ароматом молодой крови, пота и чего-то уже слабо ощущающегося. Ничего, Аказа, со своим-то терпением, доживет до того момента, когда мальчик добровольно разрешит исследовать себя так, как только взбредет в голову молодой луне.       В ушах грохочет так, что перепонки готовы взорваться, раскрашивая все пространство своей кровью, в наслаждение демону, а молоточек и наковальня наконец начнут оправдывать свои названия. Сердце готово разорваться о ребра, а рука, держащая до всего этого безобразия катану, вцепляется в розовую коротенькую жилеточку. Боль, которую он каждый раз чувствовал ночью, которую каждый раз, не ощущая, разочаровывался, наконец добралась до него.       Клыки безжалостно рвали плоть, высасывали, пожирали до конца, не жалели и не останавливались. Чувствуя легкое прикосновение губ, начиная дрожать, поднимает руку к чужой шее, притягивая лицо демона ближе-ближе-ближе. Аказа, на удивление, слушается легко. От уха ведет до подбородка, ниже-ниже, пока не достигает слабо-торчащего кадыка. Трется, ласкается, словно кот, ждущий от хозяина ответной ласки, и впивается до искр из глаз. Танджиро откидывает голову назад, обрывисто и тяжело дышит, когда получает желанную боль. Черт, ему так этого не хватало.       Руки расслабляют хват, падая свободно вдоль тела. Единственное, что его удерживает от полного падения, бледные и холодные руки, змеей обвившие его талию, сжимающие до синяков, кровоподтеков и любых других синонимов.       Сознание медленно ускользает от него. Последнее, что он помнит, это остервенелое вылизывание шеи, довольные первобытные рыки, и тихий собственный стон.       Аказа улыбается, когда слышит громкий крик у себя за спиной. Этот чертов мальчишка появился довольно-таки вовремя. Теперь все будут знать, кому принадлежит Танджиро Камадо.       Молодая луна удобнее перехватывает тело истребителя, напоследок глянув трусливому союзнику Камадо прямо в наполненные ужасом глаза, и несется прочь.       Катана, блеск которой ослеплял Зеницу, исчезает.

***

      Камадо резко дергается, практически подскакивает с футона, пока не чувствует адскую боль во всей шее. Падает обратно, шипя и кривя лицо. Закрывает глаза, тянется рукой к израненной части тела. Грубые кончики пальцев прикасаются к чему-то мягкому и хлопковому, но мокрому и противному. Память постепенно восстанавливает все события, произошедшие(«Когда?», — мелькает в голове), по ощущениям, сотню лет назад.       Все-таки, несмотря на боль, подскакивает, понимая, что на шее бинты. Бинты, неуклюже намотанные. Видно, что человек(«Человек ли?») никогда не связывал себя с медициной. С ужасом водит зрачками по темной комнате без окон. Рыщет рукой рядом с собой, пока указательный палец не проезжается по знакомой поверхности. Ужас, от осознания того, что верное оружие рядом, постепенно отступает, уступая место панике. Где он? Почему он до сих пор жив? Что с ним собираются делать?       По комнате витает слабый, но отчетливый запах Третьей Высшей луны.       Танджиро одновременно и радуется, и страшится. Что конкретно этому демону от него надо? Доверяя своему обонянию, мальчик может точно сказать, что никаких запахов, кроме запаха Аказы, тут нет. И поблизости тоже. Благодаря глухой тишине в комнате можно расслышать, что происходит за дверьми, на улице. Как можно посудить, на улице ночь, поют цикады. Значит, демоны живут сейчас полной жизнью.       Камадо хватает ослабевшими пальцами рукоятку катаны для успокоения. Перебирает ими нервно, думая, что делать дальше. Слышится щелчок. Мальчишка поворачивает голову к двери, практически полностью выуживая катану из ножен, когда Аказа заходит в комнату с чем-то в руках. Холодно смотрит в ашалелые глаза, поднимает бровь на катану, усмехается. — Камадо, неужто ты можешь думать, как одержать надо мной победу в подобном состоянии? Не смеши меня, — скалится, кидая что-то мягкое мальчику, ногой подтягивая низенький столит к футону, — вы, людишки, такие слабые. — Заткнись... — шипит, показывая зубы. Это действие заинтересовывает Третью Высшую луну.       Он медленным взглядом исследует зубки Танджиро, после чего хватает человека за челюсть, заставляя того перекинуться торсом через столик, вынуждая раненую шею вытянуться. Гладит, если Камадо это не чудится, подборок четырьмя пальцами, а большим лезет под верхнюю губу, приподнимая. Танджиро замирает, ничего не понимая. Почему-то тех ужаса и паники, что он испытывал, нет. От демона нет зловонного запаха, желавшего смерти, лишь тихое любопытство.       Демон водит пальцем по верхнему ряду, очерчивает каждый зуб, проводит по десне. Там, где скользит палец луны, становится сухо, посему Камадо непроизвольно облизывает эти места, задевая языком палец Аказы. Демон замирает, вглядываясь в расширяющиеся глаза. Гадко улыбается. Нажимает фалангой пальца на юркий язычок, пытающийся спрятаться за рядами белых зубов, придавливая ко дну ротовой полости истребителя, после чего отпускает того. Подносит палец к собственному языку, слизывая вкус. Танджиро в шоке раскрывает рот. В голове не вовремя всплывает момент, когда демон проводил языком по собственной руке еще когда-то тогда, давно. Что происходит? — Ешь, Камадо, — Аказа откидывается на одну руку, блюдит за выражением лица истребителя. Вкусен не только на кровь, какова удача. Интересно.       Камадо начинает моргать. Лицо взрывается красной краской. — Какого черта ты творишь, Аказа? — уже готов броситься на демона, пока тот не холодеет лицом, приказывает, повторяя: — Ешь, Камадо.       Танджиро бы и рад противиться, но его же организм подвел хозяина. Желудок издал истошный вопль, прося забросить в него хоть что-нибудь. Зло и смущенно опускает глаза на то, что принесла луна. Онигири. Хватает один и аккуратно разворачивает. Откусывает, наслаждаясь вкусом. Счастливо улыбается.       Замечает взгляд демона с непонятным выражением лица. Бегает по лицу человека от глаз до губ, словно никогда раньше не видел. — Ты так и будешь на меня пялиться?       Аказа не отвечает, ставит лишь вторую руку назад, опираясь уже на обе. С губ взгляд опускается на шею. Каково пиршество. Просто восхитительно.       Оскал образовывается сам собой.       Язык появляется из-под белесых зубов, чуть ли не капая слюной на такие же белесые штаны демона. На ум приходит лишь то, как он будет каждый месяц-неделю-день-час-минуту-секунду испивать эту восхитительную кровь, если только мальчишка даст согласие. Если только доверится. Если только рассмотрит в нем, безжалостном убийце этого Ренгоку и не только его, достойного для доверия.       До тошноты сводит желудок, желающий отведать заветного сока; желваки сводит от напряжения, а зубы начинают скрипеть. Взгляд готов сжечь бинты, зрачки бегают по двум мокрым пятнам, из-под которых выглядывает раздраженная кожа.       Мальчик не успевает убрать воду ото рта, как вдруг стол откидывается в сторону, а стакан, на удивление не разбившись, пролетел туда же. Шею хватают сильные руки, обдавая жутким холодом даже сквозь ткань. Бинты свободно падают на ключицы, а чужие клыки очерчивают оставшиеся следы, собственнически мурлыча. Ноздри раздуваются, стараются вдохнуть как можно больше, как можно больше поглотить.       Истребитель хватает демона за короткие волоски на затылке, пытается оттянуть от себя подальше. Тот вцепился в плечи, останавливая. Садит на колени, повторяя позу, произошедшую на поле боя. Нависает над мальчишкой, капает слюной на свежие раны. Не кусает, не вгрызается. Нюхает, вылизывает выступающую кровь, не дает упасть ни капли. Камадо замирает, не смея препятствовать действиям Аказы. Сам не понимает почему(«Понимаешь же», — собственным голосом проносится в разуме), почему не старается вывернуться; почему нет желания уничтожить того, чья голова должна слететь с плечь от его, Танджиро, руки в первую очередь?       Отбрасывая все мысли в дальний угол, решает, что подобные вопросы нужно решать в трезвом уме. А трезвого ума нет. Аказа опьяняет собой, дурманит разум и рассудок своим запахом желания. Этого демона отпускать не хочется никак. Лишь бы он был ближе-ближе-ближе.       Будто бы чувствуя последний ход мыслей истребителя, Аказа улыбается и приникает к ранам еще ближе. Всасывает кожу, вынуждая кровь течь в бо́льшем количестве, и грызет-грызет-грызет. Танджиро вскрикивает, дергаясь в стальной на плечах хватке, но не пытается вырваться. Слишком просто позволяет демону делать со своим телом все, что вздумается. Обвивает руками сильную шею, притирается торсом к чужому. Сладко дышит Аказе на ухо. Кончиками пальцев зарывается в розовую копну волос, случайно дергая дрожащими руками. Слишком хорошо. Слишком мало.       Луна оценивает подобное покорство, награждает щедро. Отпускает плечи мальчишки, постепенно перебирается на чуть узковатую талию, скрытую тонким слоем ткани. Вцепляется ручищами, подкидывая парня, чтобы тот обхватил его таз своими бедрами. Отрывается зубищами от алой шеи, ведя носом дорожку до яремной впадины. Перемещает цепкие, подобно маленьким паучкам, пальцы на ягодицы, кладет ношу на футон, нависая и придавливая своим весом сверху. Поднимает глаза на подбородок человека, жадно дыша.       Камадо, чувствуя пристальный взгляд, выуживает руку из собственной хватки, нежно проводит фалангой указательного пальца по лицу демона, очерчивая скулу. Третья Высшая луна тяжело выдыхает. Приподнимает голову, ластится к чужой руке, принимая и впитывая проявляемую мальчиком, разрывающую в клочья сердце, заботу.       Танджиро пытается сдержать разрастающуюся на лице трогательную улыбку, но сдается. Кто бы мог подумать, что сам Третья Высшая луна будет желать чего-то нежного, трепещущего сердце, разливающееся в желудке приятным теплом? Камадо водит уже обеими руками по расслабленному лицу демона. Исследует каждую линию, сначала порхая над ними, а после уверенно проводит.       Аказа, бестолково водящий глазами по чужому лицу, падает на грудь мальчишки. Лежит поначалу не двигаясь, но после продолжает то, на чем прервался. Втягивая носом новый запах, витающий в комнате, он проводит языком от яремной впадины до самых губ, проезжаясь по раздраженной ране на кадыке. Ощущает солоноватый привкус чужого тела. Губы мальчика распахиваются в приглашении, а демону только волю дай – сожрет, ничего не оставит. Впивается сразу же, вцепляется зубами в мягкую полную губу, терзает уже ее. Ягодицы мальчика, так и не познающие покоя от чужих рук, притянуты как можно ближе к паховой зоне луны. Человек отчетливо ощущает чужой железный стояк. Грубые руки клешнями обхватывают бледное лицо, не давая прерваться. Чувствует, как язык Аказы, на удивление горячий, что не сказать о теле, ревностно исследует новую территорию. Отрываются лишь на жалкую секунду каждый раз, когда воздуха в легких почти не остается, и впиваются друг в друга снова.       Танджиро никогда бы не подумал, что целовать демона – настолько приятно.       Аказа никогда бы не подумал, что целоваться может оказаться настолько приятно.       Демон входит сразу и без растяжки. Камадо готов вопить от боли, но позволяет себе лишь тихо скулить и тяжело дышать. Аказа улыбается, наклоняется к уху, начинает целовать мочку, периодически нашептывая всякую несуразицу. Танджиро почти что верит, что тому жаль. Темные пальцы с алыми ногтями нежно(!) массируют ягодицы, поддерживая.       Истребителю уже кажется, что это очередной кошмар, принявший альтернативную концовку из всех привычных сценариев, где любое столкновение человека и демона заканчивалось смертью одного из них. Но нет. Он точно чувствует запах Аказы, запах грубого секса. Под пальцами ощущает стальные мышцы спины, ходящие ходуном из-за движений рук. Отчетливо слышит около себя рычащие выдохи, слышит собственные стоны. Он точно, абсолютно точно, не в своем сне.       Замечая, что мальчишка витает в своих мыслях, толкается особо глубоко под другим углом. Реакция оказывается мгновенной. Руки, до этого еле-еле сжимающие его вокруг шеи, смыкаются железным хватом, тянут к шее. Человеческие глаза закатываются, а из кончика губ по подбородку до впадинки ключицы течет слюна, которая оказывается тут же слизана. Чувствует, как вокруг члена смыкаются мышцы, а живот полоскает горячая жидкость, слышит над головой тяжелое дыхание, робкие стоны. Ухмыляется, выдыхая через нос, оставляет больше и больше меток на шее. Точно мой.       Сам, не особо хотя тянуть время, изливается внутрь Камадо, в мыслях себе обещая позаботиться о парне, который уже на верном пути к отключке. С довольным видом равняется лицом к лицу с Танджиро, дыша с тем одним воздухом. Целует, лишь прикасаясь губами, без остановки. Заправляет за ухо прилипшие к потному лбу кончики волос, а растрепавшиеся волоски на макушке приглаживает. Медленно опускает того на футон за бедра, слышит довольное мычание. Видит, как осоловелые глаза следят за каждым его движением без тени сомнения, и сам не ожидает, как в сердце начинает приятно щемить.       Выходит постепенно, краем глаза замечает, как к его лицу тянется ладонь. Наклоняется ближе, подставляя свое лицо под сонные ласки. Воззирается, ища в глазах напротив что-то, кроме доверия, но ничего не находит. Внезапно рука падает и Аказа понимает, что ее обладатель уснул.

***

      Просыпаясь, Танджиро чувствует около себя возню. Ощущает все последствия проведенной ночи, так скоро закончившейся. Втягивает носом воздух, пытаясь уловить нотки демона, но ощущает лишь запах Аой. Расслабляется, понимая, что ему ничего не грозит. Пока не приходит осознание, что он находится в доме Бабочек. Распахивает глаза, натыкаясь на грозный взгляд девушки.       Неужто и это все было лишь сном?       Прежде, чем парень начнет грязнуть в собственных страданиях по луне, тишину палаты прерывает злое шипение: — Танджиро, какого черта происходит?! — Канзаки уже готова вцепиться в глотку бедного мальчика, но вовремя останавливает себя, вспоминая про израненную шею. Вместо этого хватает его за ткань на груди, подтягивая к своему, горящему в гневе, лицу, — Почему Зеницу влетает в поместье с воплями, что тебя похитил Третья Высшая луна, а потом ты появляешься на пороге лишь с разодранной шеей?!       Танджиро в панике пытается отцепить от себя чужие ладони, но, чувствуя, что не сможет противостоять разъяренной девочке, пытается сделать так, чтобы она не расшибла его голову о ближайшую стену. — А-Аой, постой, я все объясню! — Камадо начинает выдумывать сразу несколько историй событий, ибо рассказать все, что происходило на самом деле, равносильно самоубийству. Пока что. — Да?! — Канзаки зло дышит через нос, — Ты уж тогда постарайся!       Парень нервно кусает губы, глаза опускаются в пол. Аой, немного успокоившись, замечает неуверенность друга. Что такого должно было произойти, что он нервничает настолько сильно? Она смотрит на него с подозрительным прищуром, пытаясь самостоятельно понять, что такого произошло за три ночи его отсутствия. Пытается прогнать навязчивые мысли, посетившие ее еще при осмотре тела истребителя, но отгоняет их в самый дальний угол сознания. Бред какой-то.       Мальчик тихо подает голос: — Последнее, что я помню – это когда Аказа высасывал мою кровь еще во время задания, — он отдирает чужие руки от ткани, берет их в свои, нежно разминает тонкие женские пальцы, — а потом я потерял сознание. Очнулся уже тут.       Девушка чуть сжимает ладошки, но позволяет продолжить парню сие действо. Вглядывается в опущенные очи, пытаясь разглядеть ложь. И видит, чувствует. Даже если и не полная, то половина краткого рассказа точно. Думает, как поступить правильно. — Танджиро... — Стискивает чужие пястья так сильно, что истребитель боится, что она их раздробит, — Мы все так волновались. Не знали, что и думать. Он просто забрал тебя, Зеницу даже не понял, в какую сторону тот ушел, — на глаза наворачиваются слезы, которые Танджиро хочет ей смахнуть, но не может.       Он молчит, давая Канзаки выплакаться. Она утыкается лбом ему в плечо, сидя на краю кровати. Отпускает мужские грубые ладони, которые тут же взметаются притянуть ее в свои объятия. Она роняет соленые капли на белую простынь, оставляя темноватые следы, обнимая в ответ.       Проходит некоторое время, когда тихие всхлипы прекращаются, на место которых приходят шмыганья носом. Они сидят в тишине: Камадо нежно водит по изящной спине сильными мазками, а Аой останавливает последние льющиеся слезы. Она отстраняется, откашливаясь. Поправляет свою форму, а после разглаживает чужую топорщащуюся на плечах рубашку. Дергает бинты на шее Танджиро, лицо ее принимает серьезный вид: — Почему он просто пил у тебя кровь, а не убил? Очень сомневаюсь, что такой ч... — одернула себя, — что сам Третья Высшая луна будет снисходителен к охотнику. У вас же еще что-то наподобие личного счета или я ошибаюсь?       Танджиро понимает, что она что-то подозревает, но на данный момент не время так скоро раскрывать все секреты. — Я правда не знаю, — Смотрит глаза в глаза, надеясь, что он сможет успокоить ее хоть немного.       Она не перестает смотреть с подозрением, но вскоре ее лицо принимает расслабленный вид. Она верит. Но не до конца.

***

      После радушного приема обратно в ряды истребителей проходит две недели, которые Танджиро проводит за изнуряющими тренировками. Целыми днями ощущает сканирующий взгляд Аой, пока светит солнце, а под покровом ночи тихий шлейф запаха демона. За четырнадцать дней демон не подает никаких признаков своего присутствия, кроме запаха, что парень уже начинает думать, что сходит с ума. Ночами, проведенными в отдельной от других людей палате, пытается понять, почему Аказа не убил, даже не ранил слишком серьезно. Старается не думать о том, что луна сделал с ним той самой ночью в последнюю их встречу. Пытается отогнать мысли о том, что демону было лишь любопытно. Какого это – переспать с истребителем? Пытается не думать, но думает. И это цепляет его сердце больше всего. Боится, что его мысли будут оправданы, но понимает, что какой бы ни была реальность – ее придется принять.       На удивление, после встречи с демоном кошмары таинственным прекратились, уступая воспоминаниям о вместе проведенной ночи.       После задания, на котором был снова ранен, парень оказался в отдельной палате. Крик Канзаки до сих пор стоит у него в ушах, раздаваясь противным трезвоном. Как бы ему не нравилась Аой, но ее крики стали одими из самых ненавистных звуков. Она орет так, что ее слова не доходят разве что до центра Земли, где кроме железа и никеля и так никого нет.       Камадо лежит спиной к открытому настежь окну, откуда его тело омывает падающий свет луны. На улице стоит знойное лето, но ночь дает возможность отдохнуть и приготовиться к плавлению на утро с новыми силами. Парень пялит взглядом в стену. Опять его мысли полонит розовая шевелюра и желтые глаза, которые раньше истребитель ненавидел.       Тогда, после убийства Ренгоку он пообещал, что убьет луну собственным клинком, но впервые за всю свою жизнь начинает сомневаться, что обещание будет сдержано.       Какую бы боль не нанесла сердцу смерть старшего товарища, но просто не мог мальчик выбросить тот нежный взгляд, смотрящий на него во время поглаживай бледного лица. А еще больше не мог забыть то, с каким животным удовольствием Аказа испивал его кровь, глотая и глотая без остановки. Как разрывал его плоть своими острыми клыками и, будто этого было недостаточно, пытался вгрызться еще глубже, чуть ли не добираясь до кости. Разрывал не просто кожу, а под давлением разрывал мясо, чудом не задевая нервные окончания. Вообще чудо, что Танджиро может шеей двигать, практически не ощущая яростной боли.       Он должен испытывать ненависть, но ее не испытывает. Он не должен чувствовать любви, но чувствует ее зарождение. Лишь надеется, что это не будет его зависимостью.       Внезапно стена, осветленная благодаря пробирающемуся свету луны в комнату, становится практически черной, очерчивая сильный пригнущийся силуэт. Камадо резко оборачивается, готовясь к бою с голыми руками, но замирает.       В свете луны отчетливо видит розовые волосы, раздувающиеся на легком ветерке; розовую жилетку с белыми широкими штанами; видит сильную руку, что сжимает оконную раму сверху, исполосанную синей краской. И видит светящиеся в темноте глаза.       Демон легко спрыгивает с окна, медленно пробираясь ближе к кровати. Тоже не отрывает глаз от наполовину лежащего тела, тихо переступает через особо скрипучие половицы(«Откуда он знает?»). Опускается на колени рядом с постелью, тянет руку к чужой ладони. Та не противится, лишь чуть меняет наклон из-за изменения положения ее обладателя, следует за направляющей ее рукой. Зубы нежно царапают средний палец, прикусывают на основании до слабо выступающей крови. Танджиро не смеет двигаться.       Язык луны приходит в действие, оставляя палец полностью мокрым. Выпускает изо рта палец, ведет зубами по запястью, по тонкому слою кожи. Надавливает клыками на не скрывающиеся венки, но не дырявит. Одной рукой тянется к чужим ногам, тянет, вынуждая развернуться, свесив ноги с кровати. Подносит чужое пястье ко рту и держит, глазами намекая, что стоит оставить ладошку в таком положении. Раздвигает бедра руками, пододвигается ближе к кровати, упираясь торсом в край, заставляя подтянуться истребителя в ответ. Нос демона чуть ли не втыкается в чужой живот, Аказа доволен подобным раскладом событий. Лижет-лижет-лижет вспотевшую ладонь, наслаждаясь солоноватым вкусом.       Танджиро гладит, насколько это возможно, чужое лицо пальцами. Рот смещается, дает чуть больше территории для проказней. Фаланга пальца входит в полость рта, проводит по ровным зубами, особенно выделяющимся клыкам. Чувствует чужой язык, мечущийся из стороны в сторону. Смотрит в глаза, и резко высвобождает руки из горящего плена, хватается за чужое лицо.       Аказа в начале теряется. Не поймет, что именно парнишка задумал. Как только по лицу ласково начинают порхать руки, он впервые за две недели расслабляется. Железная спина горбится, голова ложится на чужие колени. Руки сжимают чащечки, фалангой большого пальца чертит круги по коже.       Как же он хотел размозжить ту девчонку, которая чуть ли не с дня до ночи якшалась рядом с его человеком. Был готов пойти против собственных принципов, лишь бы эта девка убрала свои цепкие женские ручки, убрала свой пристальный лисий взгляд. Каждый день наблюдал из особо затемненной части леса, скрипя зубами. Сжимал кулаки до хруста, но понимал, что ничего сделать не может. Не может ничего сделать с ней, ибо она была очевидно дорога Танджиро.       Знал, чувствовал, что Камадо испытывал во время его отсутствия. Каждую ночь блюдил за тем, как его человек укладывался спать, вглядываясь в темноту с надеждой в глазах. Знал, но ждал. И думал.       Он хотел разорвать этого мальчишку, уничтожить, растоптать так, чтобы никогда не очухался. Будто специально изводил кошмарами каждую ночь на протяжении достаточного количества времени. Желал доказать этому наглецу, что слабакам нет места в этом мире. Желал сделать так, чтобы не осталось ни одного.       Тогда почему сейчас он, словно ярый представитель ненавистого самому себе рода, разваливается от малейшего прикосновения? Почему поддается неизвестному ранее трепету в желудке? Зачем?       Но чувствуя, как грубые ладошки зарываются в волосы, как нежно прижимают к себе, решает — неважно. Неважно почему, зачем. Ему хорошо, он жаждал этих прикосновений, которым был удивлен не меньше тому, что жажда крови поменяла свое изначальное направление. Он хотел крови мальчика. Хотел пить, хотел глотать его плоть, но не ради удовлетворения от смерти слабака, а просто потому что кровь, испиваемая им, была бесподобной на вкус. Сладкой, с привкусом метала, а главное горячее, чем у других людей.       Танджиро практически без сопротивления давал ее, давал добровольно, без страха, а с удовольствием. Аказа встречал очень мало таких людей. Знал, что они не живут слишком долго: люди узнают о предательстве, делают то, на что не все демоны готовы, или же демон, теряя контроль – сжирал до последнего лакомого кусочка.       Луна сделает все, лишь бы судьба его человека не повторилась судьбу его «единомышленников».       Вот и сейчас вцепляется так, что не отодрать, руками в человеческие коленки, поднимает голову, прижимаясь к чужому животу. Подставляет лицо под ласки, трется о ткань, прикрывает глаза. В животе разливается тепло, по телу бегут мурашки. Прежде он никогда так не плыл.       Мальчишка приятно водит фалангами пальцев по бледной физиономии. Гладит, для проверки чешет под подбородком, разглаживает розовые брови. Порхает бабочкой над глазами, нежно массируя уголки.       Аказа открывает глаза. С непонятными эмоциями смотрит на лицо истребителя, отодвигается на коленях чуть назад и стягивает штаны с Камадо. Парень заливается краской, но не перечит. Замечает голод демона. Ждет в предвкушении.       Раздвигая ноги сильным движением руки, луна начинает вылизывать внутреннюю часть бедра, не разрывая зрительного контакта. Ухмыляется. И вдруг вгрызается в нежную кожу, в наслаждении прикрывая глаза. Танджиро закусывает губу, закидывает голову назад, гладит чужую макушку. — «Как же приятно», — думается парню. — «Как же вкусно», — думается демону.       Тянет кожу в сторону, открывая бо́льший доступ, грызет и грызет без остановки. Тонкая струя крови, успевшая просочиться сквозь движения языка, капает на белую простынь, моментально впитываясь.       Аказа мычит, выдыхает сквозь раздувающиеся ноздри горячий воздух, растягивает руками бедра, втирается носом в паховую зону Камадо.       За какие-то считанные минуты все ноги мальчишки были изрисованы алыми бутонами.       Тот, не выдержав, тянет луну за волосы, вынуждая того оторваться от себя. Весь рот демона в его крови, глаза заволокло сладкое удовольствие. Тянет и тянет за розовую копну выше, пока тот не нависает над ним на кровати. Коленом упирается между разведенных ног на жалобно скрипнувший матрац, обнимает за уши, и целует сам. Камадо чувствует вкус собственной крови. Глаза закатываются и закрываются в истоме.       Горячий язык врывается сквозь его губы, широким движением мажет по внутренней стороне щек. Целует-целует-и-целует. Аказа наклоняет голову парня в бок, вылизывает губы, прикушенные им же мгновение назад, встречается с юрким язычком. С обоих уголков губ текут струи слюны вперемешку с кровью.       Демон отстраняется и безумно улыбается. Черт возьми. Черт возьми.       Как же превосходно этот человечишка сейчас выглядит: в узорах его зубов, весь в выступающей из ран крови. Чуть ли не захлебывается в собственных слюнях, но в глазах нет ни малейшего намека на страх. Его тело определенно все печет, но Аказа видит и чувствует чужое желание. Клыки шкрябают по собственным губам. Внутри все больше и больше зарождается животное желание. — «Хочу сожрать его», — опускает спиной на матрац, ведет рукой по талии. — «Хочу владеть им», — мнет человеческие бедра, обхватившие его стальным хватом. — «Хочу, чтобы он был только моим», — наклоняется, капает слюной на голое солнечное сплетение. Неизвестно, когда рубашка была растегнута. — «Хочу быть рядом», — целует, ведет носом к шее. — «Хочу, чтобы был одержим мной», — обводит языком белый шрам на кадыке.       Пальцы трут нежную напряженную кожицу входа. Растягивают, тянут. Не жалеют.       Розовые волосы слегка трепещет тяжелое и громкое дыхание истребителя. Впивается ногтями в широкие плечи. Аказе нравится видеть его слабым. Только его. Только перед ним.       Боится потерять контроль, но дает своему желанию вырваться наружу. Поднеся предплечье ко рту, вгрызается так, что не оторвать.       Танджиро чувствует этот укус намного острее, намного больнее. Видит, как демон начинает потихоньку теряться в своем желании. Глаза его теряют любую кроху человечности. Он смотрит в глаза. Укус настолько глубок, что, когда демон непроизвольно дергается от тянущейся к нему другой руки, дергается — и практически отрывает плоть от ее хозяина.       Танджиро впервые пытается вырваться из-под зубов Аказы, на лице появляется ужас. Неужто он зря доверился? За что так с ним? Почему?       Демон выпускает, не противится. С его рта рекой льется кровь на человеческое тело. Видит страх в глазах и замирает. Замирает и ужасается сам. Он же не собирался! Сам себе дал обещание и какой раз уже его не держит. Руки сжимаются в кулаки, желваки гуляют. Он хочет примкнуть ближе, приласкаться, почувствовать то, что чувствовал буквально мгновение назад. Хочет прижаться ближе. Но видит страх — и боится сам.       С губ срывается лишь тихое: — Танджиро...       И Танджиро все видит. С ужасом в глазах наблюдает за малейшим изменением в лице; наблюдает, как в желтые глаза просачивается сожаление; наблюдает, как крашенная рука хочет потянуться к нему, но застывает в воздухе, сжимаясь в кулак.       Камадо, хоть и с внутренним сомнением, но пытается успокоиться. Рука жжет неимоверно, но он испытывал ощущение и похуже. Он испугался больше, чем почувствовал реальную боль. Побоялся, что демон и вправду сожрет его. Голова окончательно падает на подушку, а глаза до сих пор следят за нависающим над ним Аказой.       Отрывает рукав от своей рубахи(«Да простит меня Аой»), неуклюже перематывает руку. И тянется целой рукой к луне. Тот падает на него, перекатываясь на бок спиной к стене. Прижимается лицом к шее, зарывается в нее. Протискивает руку между торсом и кроватью, стискивает в медвежьих объятих.       Истребитель перебирает мягкие волосы, гладит по шее. Он знает, что тому жаль. Не будь это так – он бы не был живым. Поэтому отпускает ситуацию и доверяется снова.       Демон не заслужил такого доверия, но ему доверяют.

***

      Аномально холодное тело прижимается к нему, а шею покрывают горячей субстанцией. Раненную руку тоже не оставляют без внимания: ее покрывают легкими поцелуями, вылизывают, но не давят.       Ему прекрасно-горячо-хорошо.       Демон двигается рывками, но сильными и точными. Царапает покрасневшую кожу тупыми ногтями, заставляя кровоточащие полосы появляться и появляться. Внимательно следит за выражением лица, непривычно сильно беспокоясь.       Камадо хочет, чтобы его остальное тело было покрыто укусами, ранами, отметинами зубов. Но Аказа позволяет себе лишь проводить зубами да вылизывать. Страх отступил от человека, но произошедшая ситуация словно отрезвила луну. Казалось бы, какая разница? Другие люди и демоны от него испытывали не просто угрозу отрывания плоти, а в буквальном смысле отрывание конечностей.       Казалось бы, чего ему беспокоиться о каком-то пацаненке? Да только это был его человек. И Аказа пытается не терять над собой контроль, как делал это прежде. Он уже практически полностью погряз в самобичевании, пока не почувствовал слабой боли в шее. Переводит взгляд и видит, как лицо истребителя отдаляется от него. На губах не блестит демонической крови, Третья Высшая луна не чувствует того, когда твоя кожа разрывается от атак. Человеческие зубки слишком тупы и малы, чтобы причинить достойный внимания вред прочной коже демона.       Он останавливается. — Аказа... — Камадо втюхивает собственные пальцы в чужой рот, силком заставляя его открыть. Давит подушечками на клыки, позволяя жидкости течь на язык.       На инстинктах язык сразу поднимается к источнику питания. В глазах снова загорается огонь.       И Танджиро понимает: все будет ровно так, как этого хочет он.

***

      Истребитель стонет, когда в него вколачиваются со скоростью, способной только демону. Показав Аказе, что он не против, тот как с катушки слетел. В хорошем смысле. Как и при первой встрече грызет его горло. Рычит собственнически, дышит дико на ухо, щекоча. Чувствует кожей, что демонические губы растягиваются в довольной улыбке, и улыбается сам.       Как бы ему ни было больно в тот момент – сейчас ему хорошо. Он рад, что демон продолжает проявлять к нему свою голодную сторону. Нравится, когда собственная кровь блестит на зубах, а после оказывается слизана языком. Нравится, что его не жалеют, как фарфоровую куклу: яркий пример этому – разодранная шея и бедра, редкие укусы на торсе, а украшает все это практически оторванная плоть, которая даже спустя время сильно кровоточит.       Как только он успокоил демона – тот содрал ткань с раны и начал глотать-глотать вкусный сок. Поглядывал из-под своих розовых ресниц, надеясь не переборщить, не присасывался как обычно, а просто слизывал. Сердце Камадо тогда практически развалилось. Видя, что Аказе и вправду жаль(хоть тот и не хочет этого показывать так ярко), простил ему практически все и сразу, и простил за все, что может произойти в будущем, и за то, что произошло когда-то там в прошлом...       Сейчас же он лишь чувствует, как на что-то приятное внутри него член попадает слишком уж часто, а клыки впиваются в новое место на шее – практически под самым ухом. Мельком думает, как это скрывать и не будет ли это для него смертельно, но решает подумать над ломающими голову вопросами потом.       Аказа вколачивает в него без жалости, но трется лицом о кровавое месиво на шее – и это кажется таким правильным.

***

— Боже мой! Танджиро, что произошло за жалкие часы ночи?! — С неподдельным ужасом подлетает к постели, замечая пятна крови. А после присматривается к телу. — Какого черта?! — Аой, я все объясню, — хихикает парень, смущенно улыбаясь.       Он кажется слишком счастливым для того, кто сидит в луже крови и бо́льших количествах ран, чем Аой оставила его в прошедший вечер.       Канзаки практически в мгновение догадывается, что произошло ночью. Только одно существо на всей планете могло так безапелляционно вломиться в дом, полным Столпов, лишь бы выпить желаемой крови, сделать с телом все, что вздумается, и просто спокойненько уйти отсюда при первых лучах солнца. Девочка уже собирается унестись прочь с криками, рассказать все старшим, но останавливается. Видит, как на лице за длительное время наконец сияет искренняя улыбка, а глаза светятся неподдельной радостью. Видит, как бережно по шее проезжают грубые пальцы, очерчивая особенно яркий и заметный укус под ухом.       Аой до сих пор не могла понять, почему демон не убил ее друга еще в день его похищения. В мысли о том, что демонюге важен Танджиро, как предмет для любви («Любовь у демона?», — думает она до сих пор), верить не хотелось. Кроме этого в голову другого, на что можно обратить внимание, не лезло. Достойный противник? Ренгоку он не жалел, кровь его не пил.       Украсть – украл, отдать – отдал. Можно считать, что почти что целым.       Она сомневается насчет того, нужно ли рассказывать о тайном ухажере ее друга другим истребителям . По правде надо бы, но... Смотря на счастливую физиономию, от которой у нее уже начинает образовываться кариес, решает, что это нее ее дело. Девушка обещает молчать, хотя бы ради друга.       Пока все под его контролем — она будет молчать.       Желтые глаза блещут во тьме леса.       Правильный выбор, девочка.