doppelgänger?

      

 

✦༺༻✧༺༻✦

             Вздох.       В медовых глазах Флинса ютится сгусток чего-то нечеловеческого, иррационального; кожа под ними изъедена усталостью, лицо немногим лучше, хотя красивое; даже слишком. Смотришь на него и отчего-то вспоминаешь, что каждое мгновение — это не более чем плод прошедших столетий. Сиюминутное волшебство в пыльном многовековом мире, где каждый миг — вереница нескончаемых возможностей. Прямо здесь и сейчас.              По какому угодно сценарию. Хватай и беги, протяни наконец руку, коснись этих чудесных длинных волос. Притяни за талию их обладателя, поцелуй его в губы.       Поцелуй его в шею.       Сунь пальцы под полупрозрачную блузку, чешется же оттопырить ее глубокий вырез; так возьми да просунь ладонь, погладь теплую грудь, он явно этого хочет — иначе не стал бы надевать нечто столь откровенное. Можешь раздеть его, но лучше не здесь: все-таки люди кругом; веселятся, выпивают. Смотрят.       Впрочем, ты можешь плюнуть на все и взять его за углом: двадцать один шаг до выхода из таверны, затем налево, потом еще раз налево и вперед: нырни в темную щель да зажми тоненького эльфа в углу. Стащи с него рубашку, стащи с него брюки; в них ему давно тесно.              Можешь проникнуть в его зад почти без прелюдий, сразу и быстро; он не против.       А если не хочешь, если твоя задница намертво прикипела к чертовому диванчику, тогда заговори с ним здесь и сейчас. Сделай хоть что-нибудь, посмейся — как ты это делаешь, — встряхни полуночную вечеринку глубоким раскатистым смехом. Улыбнись ему.       Наклонись к нему.       Мазни еще разок губами холодное ухо, пока весь мир моргает — не смотрит — и притяни поближе, ведь Флинс здесь, Флинс рядом; прижимается локоть к локтю, колено к колену. Такой трогательно-хрупкий, манящий, мягкий. Пахнет темным шоколадом и ромом; легко тянет голову книзу, убрав за ухо прядь, и заглядывает в твои помрачневшие голубые глаза:       — Ты меня слушаешь?       Как же Флинсу к лицу эти эльфийские ушки, эти дурацкие накладные клыки.       Как же ему к лицу эта дьявольски очаровательная блузка, — а ведь даже в своем псевдо-вампирском костюмированном амплуа Кирилл остается собой. Остается тем, кого ты так скоропалительно полюбил… полюбил ведь? Давай, Варка.       Перестань сидеть истуканом и пофлиртуй в привычной манере — и что же на тебя нашло?              Вздох.       — Слушаю.       Взгляд в сторону. Варка врет — сразу заметно, — ведь Кирилла он не слушает уже минут десять, если не больше. Угрюмо гипнотизирует его силуэт, рассматривает краем глаза. Старается не пялиться в откровенный клин посередине груди — напоминает сердечко-валентинку, — и не мечтать о том, каким ратник может быть мягким и жарким внутри, когда задираешь ему колено повыше и проникаешь глубже, наблюдая, как он закатывает свои медовые глаза.       — И о чем же я говорил?       Флинс улыбается. Столь банальную ложь он раскусывает кончиком клыка, ему даже челюсти напрягать не надо: сразу крошево. Приблизившись, Кирилл вновь убирает прядь за ухо, облизывает верхнюю губу и плавно опускает ладонь между больших теплых бедер.       Варка несильно сжимает их, утягивая тонкую пятерню себе между ног. Утопает она моментально.       — Ладно, Флинс, сдаюсь. Я не слушал.       — Врешь ты еще хуже, чем слушаешь.       — А может это ты слишком проницателен?       Флинс смеется: тихо, галантно. Рассмешить его удалось — уже хорошо; Варка подтаивает сам, выплывает из заледеневшего ступора и дрейфует в сторону зова далекого маяка. Допивает пивные остатки из своей кружки, а потом, недолго думая, берет стопку Кирилла и допивает у него.       — Еще и водку мою ворует.       — Я тебе еще закажу.              Вырез на его накрахмаленной блузке тянется от шеи до живота. Горло стягивает высокий кружевной ворот, таким же ажурным излишеством оторочены манжеты; ткань мягкая и невесомая, собирается в аппетитные складки на узких плечах и торсе. Мелкие упругие соски подпирают ее в опасной близости к самому краю, на стыке кожи и шелковистых переплетений — от них Варка с трудом отводит взгляд. Фокусирует его в размыленном отдалении.       Повторяет шепотом:       — … Еще закажу. — И выдыхает в третий раз. На удачу.              Флинс наивно-белый, как меренга, как засахаренная кружевная снежинка — вот и кожа у него такая же: полупрозрачная, тонкая, чувствительная к прикосновениям. Проехавшись ляжкой по его пальцам, Варка осторожно разворачивается к Кириллу; Кирилл подается вперед, наклоняется ближе, и его длинные волосы цвета сливы касаются щеки магистра.       Касаются его шеи, руки и бедра, скрутившись на нем вопросительным знаком.       — Не нужно, — отзывается Флинс, — мне достаточно на сегодня.       Ребром ладони Кирилл давит ему на пах. Большим пальцем плавно проводит по ширинке — без нажима — и спускается обратно, бережно растирая полувставший член.       — Хэй… — усмехается Варка, хмельно выдохнув на ухо ратника. — Мы не одни.       Кирилл глядит исподлобья: маняще, томно. Бастард с безупречными манерами; статный, но изгнанный — низложенный самим собой. В придушенном свете здесь, в таверне, под созвездием медных ламп, лучше всего просматривается его несовершенство, его порочная мирская суть. Днем этого не увидишь — Кирилл прячется, задирает повыше нос, либо напускает жути со своим превращением в лазурный огонек, — однако за полночь, вблизи, Варка узнает те его стороны, которые не узнает никогда. Либо сейчас, либо…              Ах. Такая простая истина.       Хватай и беги — бери его, прими наконец его приглашение; коснись губами приоткрытых губ, что так близко: вот-вот коснутся твоего подбородка. Перехвати их первым. Забудь про тех, кто подсматривает, и сфокусируйся на нем. Поцелуй его как в последний раз — другого шанса не будет.       Либо сейчас, либо никогда; и никакого тебе повтора, никакого иного сценария, никаких вероятностей и попытки номер два, три, семь, одиннадцать, двадцать один; нет.       Забудь. Действуй здесь и сейчас, иначе его уведет кто-нибудь другой, ты ведь об этом думал, верно? И ты знаешь — это возможно, ошивается тут один, хоть и прячется, но все равно неподалеку, так что давай… Поддайся алкогольным чарам, закажи еще немного — финальный рывок храбрости — и позволь Кириллу околдовать тебя окончательно. Покори наконец эту вершину, всего-то еще разок протянуть пальцы, вскинуть кверху последний крюк. Перестань его бояться.       Перестань бояться собственных чувств, впервые за долгие годы — искренних.              — Мы можем уйти, — шепчет Флинс, накрыв ладонью упругий пах. — Можем ведь?       — Ты меня с ума сводишь, Кирилл.       — Это не ответ.       Улыбка. Милые фальшивые клыки — или же настоящие? В полутьме не разобрать — тускло поблескивают слюной, поблескивают ею и губы Флинса. Он закусывает нижнюю, заслоняет корпусом Варку и раздвигает коленом его ноги. Со стороны выглядит так, будто они шепчутся о чем-то своем. Ничего подозрительного.       Ничего личного.       Просто друзья.              Не скрываясь, Варка рассматривает полуголую грудь, рассматривает правый сосок, выскользнувший из выреза, и, чтобы хоть как-нибудь оправдать вероятное пялиться вообще-то неприлично, друг мой, он улыбается:       — Тебе не душно? — Спрашивает и тянет пальцы к тонкой ленте под подбородком. — Туго ведь затянул.       — Отнюдь. — Кирилл обхватывает запястье магистра, протягивает холодные пальцы по широкой пятерне и накрывает сверху. — Ты можешь сдавить покрепче.       — Нравится, когда тебя душат?       — Нравится.       Удивительный. Варка облизывается, сжав-разжав ладонь пару раз, и неторопливо соскальзывает, спускается, дотрагивается до чарующего разлета ключиц: тонкого, как птичий скелет.       — Одно удовольствие узнавать о тебе что-то новое, Кирилл.       Сердце из-за него взрывается частой дробью: напоминает барабан из мяса и артерий, что колышется на манер ударного напева где-нибудь посреди осиротелой сумерской пустыни. Мышца эта туго бьет изнутри, бьет прямо по ребрам, пока пальцы Флинса легко дефилируют по плотной ширинке магистра. Колдовской взмах ладонью — и он, не давая опомниться, просовывает руку под пояс чужих брюк. Давай, Варка.              Сфокусируйся на нем.       Перестань уже думать и уведи его отсюда, уведи в самое сокровенное, укромное, тихое место — тише собственного омута — и позволь ему сотрясти тот уголок своими стонами. Позволь ему раскрыться.       Позволь ему полюбить тебя.       Полюби его сам. Давай.              Вздох.       Выдохнув, Варка вяло двигает бедрами; он бегло осматривается, цепляется краем глаза за пару далеких фигур в полутьме и прикрывает глаза, целиком обращаясь в Ощущение:       — Кирилл… у тебя красивый костюм.       — Благодарю, магистр. Но ты уже повторяешься.       Воздух между ними слишком плотный, а напряжение слишком сильное, еще немного — и заискрит. Пальцы у Флинса холодные и мягкие, он ласкает чужой ствол неторопливо, внимательно рассматривая лицо напротив, и поглаживает эрекцию, которая становится все больше и тверже между мягких пальцев. Удовлетворенно охнув, Флинс обхватывает член у толстого основания, соскальзывает к промежности и приближается, щекотнув челкой взмокшую шею.       Варка закусывает губу. Он возбужден из-за мысли, что их могут обнаружить; ради этого магистр осматривается, глазеет по сторонам, вглядывается в хоровод размытых теней. Швыряет в них молнии, будто гипнотизирует, будто желает приманить, показать знаками или взять да воскликнуть: «Эй ты, посмотри-ка сюда!» — ах, такая пошлятина. Засмеялся бы, да только ему не до смеха; Варка пленен очаровательным альвом, альв повис у него на плече, держит в руке влажный ствол, гоняет по всей длине пальцы и дышит на ухо так тяжело и сладко, что Варка вот-вот провалится в топкую ночь — туда, откуда Флинс родом.              Чтобы не кончить слишком быстро, магистр закусывает губу сильнее. Разворачивается к Флинсу и приобнимает за талию, просунув ладонь под пояс узких брюк. Кирилл запрокидывает голову; ухмыляется — само удовольствие, — а проблеск света в его туманных глазах напоминает игру солнечных зайчиков на кошачьей холке. Похожие искры — уже под ресницами — тянутся по изгибу спины одомашненного зверя; кошки существа мистические и недосягаемые, а в Кирилле загадок с сотню, тысячу таких хладнокровных своенравных существ.       Ох, Архонты; уместно ли взывать к ним прямо сейчас? Варка чувствует себя богохульником — и в грешном, подобострастном вожделении он прижимает к себе ратника. Легонько касается губами его горячего лба и губ — когда Флинс реагирует и приближает лицо вплотную. Большим пальцем он замедляется, кружит им по упругой головке, из-за чего Варка замирает с приоткрытым ртом; Кирилл тут же целует его, просовывает язык в распаленную полость — быстро-быстро — и усмехается, отстраняясь. Все же, клыки у него настоящие.       А язык холодный и резвый.       — Кирилл, я…       — Семь.       — Что «семь»?       — Семь раз ты назвал меня по имени за сегодняшний вечер. — Щекоток дыхания сцапывает мочку и горло; Флинс ухмыляется, насаживая кулак на магистров член. — Позволю заметить, что это своего рода рекорд.              Чтобы не кончить в следующий миг, чтобы не излиться ему в руку, на живот и шею, Варка пытается сообразить, где он находится. Крышесносная страсть таранит стенки черепа, превращает в размозженный кисель и наводит в его содержимом — вообще-то заточенном на быстрые и неординарные решения — свои порядки. Из его разума и чувств, из всего тела как будто вьют бесчисленные веревки, а то, что прямо сейчас вспыхивает между ним и Флинсом — оно явно не из этого мира. Оно из мира ничейного, берется из вакуума, из пустоты, пленительного крена замершей секунды. Это тайна — но без всяких печатей, просто тайна: одна на двоих.       Тайна, неведомая даже тем, кто нес ее в сердце: также одном на двоих. Кажется.              Кирилл украдкой целует магистра в плечо:       — Знаешь, это было прекрасной идеей: организовать праздник не только в мою честь, но и… как ты это назвал, Хеллоуин?..       Кивок. Голова налита свинцом и сварена в бетоне, а тяжесть под животом вот-вот раздавит тазовые кости и все, что крепится ниже пояса. Флинс замедляется, заглянув Варке в глаза — вот уж кто тут исконно бесстыжий, так это он, раз может себе такое позволить.       — Так вот это было чудесной идеей, и… мне очень приятно. Никто прежде не оказывал мне столько внимания.       — Неужели?       — Поверь. Ты первый.       В этой чертовой таверне так темно, а Варке нестерпимо хочется увидеть кое-чье очаровательное лицо: близко-близко, во всех подробностях. Не в загустевшем луче, напоминающий остатки медового соуса, и не в созвездии разномастных гирлянд и свеч, засунутых в вырезы на тыквах; он хочет увидеть его воочию, один на один, и магистру ничего не стоит прекратить все это, уйти в следующую минуту и взять ратника стоя, но отчего-то тело совсем не слушается…       — Я же поздравил тебя с днем рождения?       — Да, друг мой. Поздравил уже несколько раз, причем один — накануне.       Варка жмурится: влажные пальцы ратника благословляют его похоть, а полуироничное друг мой проклинает его любовь, которую он не успел толком распробовать. Лишь надкусить.       И брызнувший из плода сок оставляет в смешанных чувствах.       — Прости, — шепчет, — я думал, что у тебя тридцатого… постоянно путаюсь в этих числах.       Магистр усмехается, закатив глаза. Предчувствуя разрядку, Кирилл тут же замедляется, убирает руку и целует Варку в шею. Тот все еще бредет где-то среди облаков:       — А еще…       — Все в порядке.       И пока он там, вознесшийся достаточно высоко, чтобы вот-вот поприветствовать Селестию, ратник забирается на колени магистра, садится к нему спиной. Варка вздрагивает и тут же возвращается на землю — даже как-то слишком быстро. Досадно.              — Кирилл? — Шипит он, стиснув худые бедра. — Кирилл, мы же не одни.              Обернувшись, Флинс смотрит на Варку из-за плеча; взгляд у него острее стилета, что аккуратно влезает между ребер, а утонченное лицо вполоборота — руки ангела, который этот стилет держит. Ангелы не убивают, но и Флинс не ангел — альв, а альвы вполне способны занести над тобой нож.       Нечто далекое, граничащее с опасностью и жаждой Варка вылавливает в высверке его глаз, прежде чем Флинс улыбается снова:       — Начнем с того, мой дорогой магистр, что мы находимся в самом дальнем и самом темном углу, который почти не просматривается, — говорит, усаживаясь на низ чужого живота. — Это первое. Второе: до нас никому нет дела, а если кто-нибудь и подойдет поговорить, что ж… я исчезну заранее, а тебя оставлю как есть.       И смеется: тихо, славно. Цокнув языком, Варка закатывает глаза:       — Ты ужасен.       — Шутка. Ах, а еще третье: ты сам не захотел уходить.       — Да, но…       — Я вижу твое желание, но куда-то подевалась твоя привычная настойчивость… что ж, будем считать, что на правах именинника я сегодня беру над тобой контроль.       — Ты правда ужасен.       Варка осматривается. Флинс прав; вдвоем они заняли полутемную нишу, прорезь в ночи, откуда удобно рассматривать остальных — это если тебе интересно. Но Варке неинтересно; Варке ни до кого нет дела, когда на ляжках у него расцветает желанная тяжесть, а член оказывается зажатым между тонких бедер. Новоявленное открытие придает немного смелости и расшатывает те крепления, что сдерживали его разумное, его стеснительное, невесть откуда взявшееся.Варка никогда ничего стеснялся, а тут вдруг научился: хватило пары глотков пива и поцелуя с Флинсом.              — У тебя любопытный наряд, — шепчет Кирилл, навалившись ему на грудь. — Кто ты?       — А, это… Знаешь, в Мондштадте есть одна церковь — Церковь Фавония, — так вот я решил примерить на себя наряд тамошнего пастора.       — Пастор? Это тот, кто отпускает грехи?       — Да.       — И читает проповеди?       — Да.       Вильнув задом, Флинс упирается руками в бедра Варки. Из-за прилившей крови жилы у него набухают, ладони кажутся рельефными, а костяшки белеют: миниатюрные окаменелости, занесенные снегом.       — Тебе подходит, — говорит, сжав ствол еще крепче; проскальзывая между бедер, он трется о складки тканей и каждое микро-путешествие туда-обратно выбивает у Варки воздух из легких. Закатив глаза, он ощущает всю невесомость бронхов, как если бы они воспарили над землей — и всю необъятность, как если бы неисчислимые километры целой планеты пришли в движение посреди реберной клетки. Сердце кажется массивным — слишком массивным для человеческого органа, — а грудь тесной: для такого-то титана.              Варка дышит быстрее. Причудливыми хмельными пятнами его жалит ближе к желудку; пульс ускоряется, а распаленная кровь — лава, пущенная по венам — прикипает к щекам. Схватившись за талию Флинса, Варка кладет голову ему на плечо и подбрасывает бедра кверху; он грызет губы, чтобы не застонать, а Кирилл зажимает себе рот рукой — очень мило.              И как будто не с магистром это все происходит.       Как будто не он, а кто-то другой в его теле держит Кирилла за грудь, ласкает поочередно соски; как будто кто-то другой вбивается ему между ног и расстегивает ширинку. Как будто это не к его горлу липнут бесконечные пряди и не его нос забивает их запах: нечто древесное вперемешку с шоколадом и хмелем.       Как будто кто-то другой, кто взял Варку под контроль, а сам выпнул хозяина из его тела, сейчас трахает ратника, соприкасаясь членом с его промежностью. С его членом.       С его очаровательным вампирским костюмом, который до зубного скрежета хотелось измять и перепачкать спермой, но при этом не портить — все-таки красиво. Странное чувство.               Будучи задействованным напрямую, Варка не может избавиться от него. Он словно отрывается от своей оболочки, сходит со сцены и перемещается в зал: наблюдает за происходящим от третьего лица. Глядит, скучающе подперев подбородок, ведет ладонью над свечой в одной из декоративных тыкв и допивает четвертое по счету пиво.       — В-Варка… м-мм…       Собственное имя сотрясает его. Хватает за плечи, точно замшелый плащ, и встряхивает в попытках распрямить складки заупрямившегося сознания. Магистр редко когда называет ратника по имени, предпочитая фамилию. Свое же имя он не раскрывает по схожей причине: не желает привязки. Имя для него сродни нечто интимному и сокровенному; с одной стороны ничего особенного, имя как имя, но для Варки, не привыкшего полагаться ни на кого, кроме себя, эта тайна была одной из немногих, которую он оберегал.       Это его уязвимость. Его личное.       Его мини-ритуал по спасению самого себя и финальная линия обороны; последний оплот, на котором он еще может держаться с достоинством: стойкий, непоколебимый.              — Варка…              А Флинс берет и выжимает Варку досуха. Плетет из него витиеватые паучьи ландшафты, нанизывает душу на пальцы, не чуждые к магии — и распрямляет пятерню, связывая полупрозрачную паутину. Но не из шелка — из магистра; из его тела и его бестелесного, из его привычек, мировоззрения, чувств и мыслей; из всего, что он скопил к своим годам до встречи с Кириллом — и того, что он приобрел, пока однажды не кинул якорь у одного угрюмого маяка.       Боги никогда не захаживали в этот проклятый Нод-Край, он у них в слепой зоне, поэтому неразумно было понадеяться на их милость в тот день. Так он думал — пока не столкнулся с хмурым ратником; впрочем, выглядел тот приветливо, говорил красиво и в нем не ощущалось враждебности, однако сквозь полупрозрачную дымную парчу пробивалась угрюмая настороженность: выточенная, словно кость. Он точь-в-точь хищник.              А Варка, как знать, может влюбился в этого хищника сразу; или влюбился позже, или после еще одного Позже, после очередной посиделки, что расплодились во множественных зеркалах, где удваивались, утраивались их полуночные встречи — до бесконечности. Быть может Варка влюбился в него в одну из ночей — или влюблялся прямо сейчас; сдирал свое сердце, как шкуру с граната, и нес его в плен утонченных рук. Опускал этот фрукт пухлым бочком в раскрытые пятерни и замирал в ожидании, когда его разломают на несколько частей, а кроваво-алый сок потечет между пальцев к запястьям.       Прямо сейчас.       — М-ммх…       Кирилл жмурится так сильно, что по щеке у него стекает слеза. Варка стаскивает ее кончиком пальца, пробует на вкус: настоящая — как и его клыки, его холодный язык, бесконечные волосы цвета предрассветной зари и дрожащие ноги. Не в силах себя контролировать, магистр — ну точно привороженный — соскальзывает ладонью по узкой груди, собирает с нее капли спермы и выглядывает из-за проволочного плеча. Усмехается.              Что ж, блузку придется выкинуть.       А с желанием взять и повалить Кирилла на стол — лицом в столешницу — надо что-то делать; и чем скорее, тем лучше. Кажется, Флинс говорил что-то про то, что Варке якобы к лицу образ пастора?       Может быть, но не здесь и не сейчас. Не в месте, кишащем нечистью всех мастей, и не наедине с тем, кто когда-то научился колдовству, а теперь вовсю пускал его в ход: похабно, бесстыже и слишком смело для обладателя столь робкого, в чем-то альтруистичного нрава. Днем ратник такой тихоня, учтивый и вежливый, — а после полуночи начинает свой дьявольский ритуал, безоговорочно влюбляя в себя того, чье гранатовое сердце едва поспевает за регулярными душевными обновлениями.       Того, кто влюбляться не умеет по определению… не умел, вернее — до встречи с Флинсом.

 ✦༺༻✧༺༻✦

      — Перестань притворяться, — шепчет ему на ухо. — Ты не Варка.              Безупречное лицо идет рябью. Губы тянутся кверху, клыки обнажаются: это клыки и губы магистра, его лицо и его шрамы — пухлые, розовые, — однако все равно это не он; не тот стан, не та манера.       Даже переносимость алкоголя — на ней-то он и прокололся; Варка в жизни не опьянеет от одной кружки пива. Хмель исправно берет его после третьей или четвертой — до краев наливает щеки румянцем, — а этот эрзац-Варка покраснел почти сразу. После чего и вовсе отказался пить; вот уж совсем…       — Так неинтересно. Ты, чертов альв, слишком догадливый.       … дикость.              В абсолютной темноте — сродни той, из которой Кирилл когда-то возродился и в которой живет теперь — он оказывается рядом. Придерживает Флинса за талию, полирует дыханием ухо; это Варка, его руки, его тело, объем его груди и упругое дыхание — но все-таки это не он. Фальшивка на месте украденной драгоценности: краями совпадает по оттиску оригинала, но все равно остается фальшивкой.       Подкидыш, протянутый в смертоносной ладони.              В темноте Кирилл видит лучше, темнота ему всегда на руку, и в ней его подозрения подтверждаются. Вцепившись в плечи не-Варки, он запрокидывает голову, отклоняет ее вбок; капля пота застревает под левым уголком челюсти, а лоб становится горячим. В носу жарко и душно, дышать Флинсу нечем, и он в очередной раз отталкивается коленями, насадив себя на два длинных широких пальца. От кончиков до костяшек — они целиком оказываются внутри.       — Зачем тебе это?       — Хотел увидеть твою реакцию.       Кирилл притирается к ним, елозя ногами по простыни. Раздвигает колени шире. От Варки (пусть и фальшивого) пахнет Варкой, в нем те же тепло и нажим ладоней, однако это все равно не он. У этого магистра змеиный хребет и ведьмоглазый взгляд — злой и плотоядный, — который как раз-таки лучше видно в темноте. То, как он искрит, как поджигает невидимый фитиль…       Едва ли встреча с подобным обещает неминуемый хэппи энд.              Отставив руку назад, Флинс прогибается в пояснице. Закусывает губу и неторопливо проезжает вверх-вниз по влажным пальцам; он гоняет себя на них, таких массивных, что те почти целиком занимают его зад.       Очень узко.       И очень жарко.       — Ты перестал приходить, — шепчет Кирилл, прикрыв глаза. — Раньше постоянно бросался на меня, следил и наведывался домой, словно он и твой тоже, а сейчас даже на свои… мм-м. На свои фрагменты не реагируешь.       — Неужели маленькая фея соскучилась?       — Не знаю. Не сказал бы.       Усмешка. Придерживая Кирилла за талию, не-Варка растягивает его, щедро раздвигая пальцы между влажных стенок. Двигая ими, он пробирается глубже, проскальзывает дальше в податливое нутро; свободную руку он спускает по фарфоровому бедру, глядит в его сторону — бедра и своей-чужой руки — с досадой.       И что только Флинс нашел в этом рыцаре?              — Не было времени, — отвечает, — сам знаешь почему.       Зажмурившись, Кирилл сдавливает локоть вокруг широкой шеи:       — Не было времени, говорит. Однако оно нашлось, чтобы проследить за мной и за ним, чтобы разыграть этот спектакль. Чтобы влезть в его шкуру и заявиться в таком виде сюда… ах. Из Варки отвратительный лжец, но ты, Рери, гораздо хуже.              Рери-Варка молчит. Полирует заостренное ухо проспиртованным дыханием.       Целует, вылизывает, покусывает хрупкую раковину. Флинс закатывает глаза; начав с тонкого булавочного прокола, Рери терзает его дальше, в этом вся его ненасытность: ему мало безобидной капельки крови, мало брызнувшей струи — ему нужно грандиозное кровопускание, и только тогда, быть может, он насытится.       Жадный, эгоистичный, неудержимый. Попроси кто Кирилла, он бы с удовольствием расписал все характеристики Рери вместо опостылевших отчетов; расписал бы мелким почерком на листах с двух сторон, не оставив прорех между строчками. Вот насколько он хорошо знал Рери.       И насколько хорошо Рери не знал его. Скопировать-то скопировал, а многие нюансы не учел: увесистый арсенал магистровых шуток, например, и уже ставшее классикой ты как инкуб меня приворожил; весь это милый праздный флирт.       Не учел он далекий манящий высверк — ветреный зов тех мест, где ни Флинс, ни Рери никогда не были и вряд ли окажутся — в ауре Варки, и его неповторимые бесстыжие глаза. Солнце в них никогда не заходит, висит над горизонтом гордо и ярко, и когда Кирилл всматривается в них чуть дольше, ему начинает казаться, будто еще секунда — и он телепортируется в родной магистру Мондштадт.              Рери этого не учел.       Не учел ямочку на щеке справа и того, что на левом предплечье у магистра семь шрамов вместо пяти. Он не учел легкий шероховатый акцент и смех, припорошенный хрипотцой; не учел, что Варка никогда не станет рассматривать ратника так, как его рассматривал Рери: уж больно деловито, въедливо, хмуро.       Глаза у него злые и алые, и этого он тоже не учел: что альвийская чуткость развита лучше чуткости человеческой, хотя откуда ему такое знать; начало ведь у Рери бренное. Пусть он когда-то и стал Одним из Пяти, стал проклятым Грешником, распятым силами Бездны, он ничего из этого не учел; посчитал, вероятно, что не так важно. На этом и прокололся.       Как и на том, что пить он совсем не умеет.       И на что Рери только рассчитывал?              В абсолютной темноте — сродни той, в которой Рери когда-то сгинул, а Кирилл закрыл глаза глубоко под землей — они двигаются навстречу друг другу. Оба потерянные, дезориентированные; стискивают другого в объятиях, не понимая зачем к нему тянется, и вдвоем безоружные: ни копья, ни меча. Явление редкое: в кои-то веки ни он, ни Рери не собираются нападать, а может стоило бы. Стоило бы сорваться в иную плоскость, метнуться к Грешнику под тем углом, с которого легче уколоть в ребро, и не забыть защитить свое; Рери всегда бьет очень больно.       Особенно с левой ноги.              Кирилл хочет его ударить. Чтобы перестал притворяться, перестал измываться над ним в облике человека, к которому Кирилл дышит неровно и трепетно; или Рери это специально? Скалится, дразнится; знает ведь, что Флинс давно грезит о Варке в постели, давно касается себя, воображая его руки, тяжесть и поцелуи на своем теле. Знает, что ратник не откажется, сдави он ему горло локтем и трахни поглубже, ударившись массивные бедрами о бедра Кирилла размером с магистрово плечо. Это он знает — изучил досконально, — а столько мелочей упустил, обесценил, пустил по стоку куда-то мимо, и это… это раздражает.       Кирилл хочет его ударить. Или поцеловать его так, словно вот-вот сорвется в атаку; вот-вот достанет фонарь, копье и наставит их прямо на грешного.       — Твои слова разбивают мне сердце, альв. — Шепчет ему в ухо, убрав за него мешающиеся пряди. — Ты бываешь таким жестоким.       — С ума сойти. И это мне говоришь ты?       Вдвоем усмехаются. Рери гладит заостренное ушко, касается губами: сухими и горячими. Флинс выдыхает, накрыв ладонью затылок Рери; он опускает лицо — лицо псевдо-Варки — по своему горлу, а тот целует его, местами покусывая. Оттягивает клыками тончайшую кожу. Спускается к груди.       Массивную пятерню не-магистра Рери смыкает на тугом паху: она такая огромная и всеохватывающая, что вся промежность умещается целиком на ладони. Флинс невольно сдвигает колени, таранит ими крупные запястные кости и раздвигает. Рери с нажимом массирует его пах, оглаживая жаркую выпуклость под бельем.              Ах, чертовы уши.       Все из-за них. Из-за них ратник теряет остатки самообладания — те, что еще не закостенели после хмельного угара и похотливой горячки. Из-за них он становится сплошным комом нервов, сгустком отчаянного вожделения, раскаленного докрасна: она краснее подрумяненных щек, влажнее его члена и насыщеннее золотистого перелива на глубине колдовских радужек.       Тьма выедает Флинса, прививая желание слепо рваться вперед к единственному источнику света. Иронично, что Рери выкован из темноты, а Флинс — с фонарем в руках — и есть тот самый источник, сияние маяка в туманную ночь, однако сейчас они меняются местами. Меняются, путая карты, и надо же, чтобы Кирилл впервые кому-нибудь проиграл партию.       На самом деле. Без дураков.       Может, он так долго пребывал в разломах времени, что запутался окончательно? В себе, в своих чувствах: к Варке, к Рери.       В любви как таковой; у него такое впервые. То, что он испытывает.              Трогательное щемящее тепло, вспарывающее наружность прямо по шву: Кирилл не знает, что с этим делать и та ли эта любовь на самом деле — то, что чувствуют люди. Этому ли внутреннему свету они испокон веков возносят бесчисленные оды и вздохи, об этом ли говорят, имея в виду некую окрыленность, счастье? Один и тот же пиджак — и всем он впору: кому-то чуть тесен, кому-то великоват, но все равно сидит как надо на разных плечах. Кирилл сомневается, что когда-нибудь влезет в эту штуковину.       Сомневается, потому что никогда не любил. Никого.       Даже мимолетно. Даже уголком сердца, пятиминутной увлеченностью; он привязывался — и привязывается, — но без романтики, и увлекается кем-то, но без той самой Любви. Однако нечто схожее переживает — и это Нечто подпирает ратника изнутри, вырастает по контуру тела и пускает себя по кровеносной системе. Невидимым слоем наслаивается по изгибу мышц и костей, сухожилий и связок; становится некой оболочкой, сосудом для хранения самых сокровенных вещей, но Флинс все равно не знает, что именно нужно возносить к этому алтарю и как эта чертова любовь вообще работает.              Какие механизмы приводят ее в движение?       Что становится катализатором, кнопкой пуска, зеленым светом?              — Зажги свет, фея. Хочу увидеть твое лицо.              Архонты.       Как он не вовремя. На несколько секунд Флинс замирает, борется сам с собой: сыграть ли пай-мальчика и послушаться или послать Рери к черту? Выбирает первое; нехотя слезает с тяжелых бедер, перетаскивает свой вес, свое негодование к прикроватной тумбе. Чиркает спичкой по коробу, просовывает затхлый огонек в лампу — и оставляет цвести внутри, танцуя в объятиях толстого стекла.       — Обернись.       Кирилл не хочет. Но оборачивается, глядит из-за плеча; точно так же он немногим ранее смотрел на Варку, зажимая между бедер его член. Теперь он рассматривает его же — и не его. Рери.       Соломенные волосы ему совсем не подходят; Кирилл сдерживает смех (больше нервный) и разворачивается к Рери-Варке лицом.       — Ты сказал, что все еще хранишь мои фрагменты…       Кивок.       — Зачем?       Пожатие плеч. Кирилл поправляет съехавший вниз рукав, расправляет на себе рубашку. Рери приближается к нему, вплывает в лоскуток изношенного желтого света и берет лицо Кирилла в ладони.       Ладонями Варки: сплошь борозды шрамов, наросшие поверх грубой теплой кожи.       — Как же знакомо, — говорит он неопределенно, рассматривая подрумяненные щеки альва. — Это выражение, это сомнение… ну надо же. Ты влюблен?              Флинс отводит взгляд. Рери тот, кто может спалить огнем все мосты, что исправно наводил ратник, и для впечатляющего пожарища ему хватит малюсенькой вспышки. Ее тлеющие угольки Флинс замечает в радужках напротив: у этого Варки глаза красные, у него глаза дьявола. Глаза Грешника.       Оглаживая приоткрытые губы по кругу, Рери продолжает:       — Я видел вас в таверне.       — Подсматривал?       Усмехается; кривит губы, к которым Кирилл прикоснулся лишь по касательной.       — Разумеется.       — И как тебе?       Рери просовывает большой палец между маленьких белых зубов. Прикрыв глаза, Флинс закусывает подушечку; касается ее кончиком языка, вбирает поглубже. Рука, что его придерживает — это рука Варки, те же тяжесть и шероховатая мякоть ладони, однако то, как ею двигают, как давят на язык и проталкивают палец дальше, это все делает Рери; разламывает и разламывает его. Бесстыже, похабно.       — Я бы справился лучше.       — Даже так?       — Даже так.       Флинс кусает его за палец и отстраняется:       — Ты слишком высокого мнения о себе.              Рери хватает ратника за прядь волос. Тянет к себе — Кирилл скалится — и наматывает на кулак; наматывает еще раз, чтобы потуже, и тянет дальше. Приближается сам, целуя приоткрытые губы: глубоко, с нажимом.       Второй рукой Рери обхватывает фарфоровую шею, несильно сжав. Отстранившись, Кирилл выдыхает Грешнику в рот и ухмыляется, шепотом попросив сдавить крепче. Рери сдавливает, отпустив растрепанные волосы; сдавливает, лаская мелкий холодный язык, и сдавливает еще сильнее, свободной рукой пробравшись к теплой промежности.              — Он так смотрел на тебя, — шепчет ратнику на ухо; шепчет губами Варки, шепчет его голосом. — Будто собирался взять тебя прямо там, на столе, у всех на глазах… я бы взглянул.       — Отвратительно.       — Неужели? И это говоришь ты, кто приставал к нему прямо там?       — Я предлагал уйти…       — А дальше?       Кирилл хмурится. Собирается было отстраниться, но Рери тут же стискивает тонкое горло: уже больно. Лицо, выпиленное из алебастра, быстро начинает багроветь, а его обладатель — задыхаться.       — Это… это не твое дело, Рери.       — Может быть, — отвечает, — но это касается тебя, а мне все-таки любопытно.       — Архонты…       — И я все никак не возьму в толк: почему он такой… вялый? В чем сомневается?              Жмурясь, Кирилл хватается за широкое запястье. Соскакивает ногтями по крупным костям и шрамам, царапает толстую кожу. В ушах у него гудит, а сердце поднимает мятеж.       Искры из глаз не выбивает, но кое-какие созвездия Флинс успевает заметить, обратив взгляд к потолку; альв содрогается, увязнув в крепкой пятерне, и упирается ладонью в широкую грудь.       Слабо отталкивает: раз, второй.       И ловит ртом воздух; нет, все-таки не это он имел в виду, говоря, что ему нравится, когда душат. Настойчивый хват, чтобы не шелохнуться — вот весь максимум; это приятно, это цепляет, опрокидывает чан с чем-то сладостно-липким прямо под диафрагмой, но то, как сдавливает Рери, это… это слишком.              — Представь, что твой рыцарь сейчас зайдет в комнату, — шепчет Грешник, — а тут ты: почти без одежды. И я — в его шкуре, нависаю прямо над твоим крохотным сказочным телом.       Кровь в ушах шумит, откуда-то простреливает тоненький звон, из-за чего Кирилл почти не слышит Рери: и это со своим-то идеальным слухом. Вцепившись ему в запястье, Флинс царапает кожу до крови и жмурится, смаргивая слезы. Одна из них, смешавшись с тушью, тащится вниз: тлеющий пепельно-серый подтек.       — Как он отреагирует? Мне бы хотелось увидеть его лицо, его реакцию. Интересно.       Рери давит еще секунду-две и отпускает: резко, грубо. Не удержав равновесия, Кирилл падает на матрас и заходится кашлем.       Сердце у него тоже заходится: стучит быстро-быстро под истерзанным горлом. Кирилл растирает то место, где его только что держал Рери — держал рукой Варки — и кладет холодную пятерню поверх будущих следов. Синих, вероятно, — как его собственные волосы.       — Что… — хрипит Флинс, рассматривая потолок. — Неужели тебя это так забавляет?       — Не то чтобы. — Рери берет лампу и придвигается с ней, глядя на ратника сверху вниз. Теплый желтый огонек выплясывает на уровне рубца крест-накрест на щеке Варки.       На щеке Рери.              — Быть может… быть может если он поймет, что этот симпатичный альв не такой одинокий, может, тогда зашевелится?              Грешник ведет ногтем по губам Флинса.       Кирилл продолжает держать себя за шею, прикрыв глаза. Ладонь приятно холодит там, где шпарит, пока Кирилл молча восстанавливает дыхание. Огонек в лампе покачивается где-то сверху, в правом углу: ратник видит его через прикрытые веки, мыслями обращаясь вглубь черепной коробки. Вглубь свежих воспоминаний, которым от роду всего несколько часов, и ощущений, которые не хотелось бы забывать.              Флинс вспоминает лицо Варки в профиль, его строгий черный плащ (или накидка? неважно), брюки. Лакированные туфли — до комичного неуместные в месте, где никто не наденет такое даже под страхом пытки, и пленительный обод вокруг горла: вплотную к кадыку, хотя сам интересовался, мол, тебе не жмет? Разоделся священником — тот, в ком добродетели хоть отбавляй, — и Кирилл не врал, мурлыча на ухо между соломой волос: тебе подходит.       Тугой черный ворот — колоратка, вспомнил название — с белой вставкой посередине; Флинсу хотелось излиться на нее, такую же белую, как снег, как меренга, как пивная пенка и как сперма, которую ратник чуть погодя смывал в уборной. Рассматривая себя в зеркале, он погрузил руки под едва теплую воду и чувствовал себя одновременно воодушевленным и опустошенным. Быть может, он переборщил? Или неверно интерпретировал знаки?              В глазах Варки Флинс видел любовь — любовь искреннюю, — и, опасаясь обжечься, тем не менее сунул руку в огонь: по самый локоть. Не дал ему времени разгореться, не обмахивал бережно, чтобы не потух, а вот так сразу. С места в карьер — да в похотливое кострище… Может, он все-таки неправильно его понял?       Может, все-таки это не то?       Они ведь были пьяны, на взводе, да еще эта лояльность из-за дня рождения, все ведь на тормозах спустит этот добродушный… ах.              — Разве ты способен полюбить кого-либо?       — Не знаю, Рери. Я никогда никого не любил, не доводилось…              Нависнув над ратником, Рери раздвигает ему ноги. Уже в собственном теле, вернувшись в исходное положение; пока Кирилл медитировал с закрытыми глазами, Рери избавился от своей маскировки. Кровать под увеличившимся весом прогнулась, а тесное пространство стало еще теснее; Рери размял шею, поводя головой туда-сюда, и поставил лампу так, чтобы его колоссальная тень возвышалась над ним и ратником.       В самом деле крошечном, как фея из сказки — по сравнению с габаритами Грешника. Огладив грудь Кирилла, Рери смыкает на ней когтистую пятерню:       — Это обманчивое чувство — любовь. Словно тебя обворовывают: ты отдаешь свою преданность, свое сердце... — Грешник хмыкает, постучав пальцем над солнечным сплетением ратника. — И свои стремления. Ты отдаешь в залог свои мечты и слабости, и все, что тебе остается — скрестить пальцы за спиной; это если ты верующий.       Коленом он раздвигает худые ноги. Протискивается между ними, надавливая ладонями повыше бедер, и притирается пахом к паху.       — Если нет — тогда придется им стать. Можешь выучить пару молитв, если тебя это утешит. И, разумеется, научись думать оптимистично: любовь — прекрасное чувство, но оно в любую секунду может обернуться мечом, что снесет тебе голову с плеч.              Флинс смотрит ему в глаза: в его настоящие красные глаза, манящие и отталкивающе. Протянув руку вперед, он сгибает указательный палец и ведет им по щеке. Увидеть лицо Рери — событие эпохальное; обычно он перемотан, как мумия, но сейчас расцветает во всей своей грубоватой, запредельной красоте.       — Звучит так, будто бы тема любви для тебя болезненная.       — Я всего лишь говорю правду.       — Ты говоришь то, что хочешь. И необязательно, что твоя правда будет иметь нечто общее с реальностью.       Собственный голос, слова, их несуразная спонтанность и зашоренность момента вырастают в глотке плотным комом как бывает, когда хочется плакать. Кирилл притягивает к себе Рери; просовывает пальцы сквозь пепельные волосы, давит на затылок и приближает, желая одновременно ударить его и поцеловать.       Вонзить ему штык в горло и припасть губами к необъятной груди; расцеловать ее, вылизать, искусать.       Пройтись кулаком по лицу — в похожих шрамах, только меньше — и зарыться носом в шею, не думая ни о чем и ни о ком больше. Никогда.              Рери вплотную подбирается к первоисточнику чужих чувств и вот-вот дотронется до души альва — протянет когтистые пальцы, огладит острыми кончиками. Возьмет да выхватит то, что Флинс прячет в потайном кармане, вырезанном по лекалу его грудной клетки; там, где он хранит свое Потайное, свое Сокровенное.       Нечто далекое и обособленное, трепетное, как едва распустившийся росток. Свою Слабость Флинс прячет от солнечного света и выкапывает лишь по ночам, лелея в ладонях. Это его драгоценность. Это то, чему он научился у людей, ведь, сколько себя помнил, у него-альва отродясь не было какого-либо понимания о любви или привязанности.              Флинс из тех, кто забирает что хочет, не оставляя отпечатков пальцев — и он из тех же, кто уходит бесследно, без единого шума. Некогда покинувший родные края, ратник не чувствовал ничего, кроме тоски и желания исчезнуть, но это было так давно: целые десятки, сотни лет назад. Кое-что осталось в нем с тех времен, кое-что изменилось — и продолжало меняться, менялось прямо сейчас, этой ночью, на той вечеринке, организованной Варкой, а ведь никто никогда не делал ради Кирилла что-то особенное…       И что ему теперь чувствовать?              — Ты обманываешь себя, — произносит Рери; его лицо так близко, что губами он касается губ Кирилла. Рери бегло целует его и, вытащив изо рта пару длинных волосков, (Кирилл усмехается) целует еще раз: уже с языком.       Он у него шершавый и длинный; целиком заполняет рот, и двигает им Грешник куда увереннее. Кирилл на него злится — за эти слова, за эту ложь, способную оказаться правдой; или за правду, способную оказаться ложью. Кирилл на него злится, но отчего-то позволяет просунуть когтистую руку вглубь собственной души и посмотреть на нее в разрезе: самое интимное, что только может произойти.       — К тому же, Кирилл... Он смертный, а ты, скажем так, не совсем. Поэтому не надо, не привязывайся.       Рери — дьявол, свесивший ноги с левого плеча; приближается вплотную к уху, нашептывает в него самые болезненные, отвратительные до наглой правдивости вещи. Флинс постоянно сбегает от правды; он никогда не обманывает, но и не бывает правдивым, предпочитая быть где-то между, в золотой середине — там комфортнее.       Но Грешник другой; Грешник излагает логику фактов, в чем-то извращая и преувеличивая, однако в чем-то он прав, и эта правда отрезает от Кирилла кусок за куском.       — Ты пожалеешь.       — Я жалею, что связался с тобой. Рери.       Медленно, осторожно.       Так же медленно и осторожно, как Рери ведет черным когтем по впалому животу ратника:       — По сравнению с тем, как тебе будет больно потом, это мелочи. К тому же… Кирилл.       И замирает, расстегивая две оставшиеся пуговицы на рубашке.       — Когда-нибудь он уедет и забудет о тебе.       — Как и ты.       Грешник ухмыляется. Легонько царапает под ребрами, стаскивает кровавые капельки пальцем и облизывает его, не спуская с ратника глаз.       — Ты меня недооцениваешь.              Безнадежно очарованный его прикосновениями, Кирилл наблюдает, как Рери облизывает когтистый палец: элегантно, дерзко. Кирилл наблюдает за ним, тянет дрожащие пальцы к руке Грешника и приближает к своему лицу, молча вбирая два пальца в рот. Рери усмехается:       — И знаешь, фея, сделай-ка мне одолжение: не ставь меня вровень с ним.       По стоку он спускает притворство, швыряя слова прямо в лицо: хлестко, будто морозные метели в родной альву Снежной. Будто ледяной вакуум, что сдирает глотку, вдохни ты чуть глубже — и заполненная до краев пустота, свербящая прямо посередине.       Дрейфуя в глухой предрассветный час, когда весь мир останавливается у края его могилы, чтобы в нее сплюнуть, Кирилл тянется к Рери. Подставляет ему грудь и шею, раздвигает ноги шире.       Жмурится, когда Грешник царапает румяную мякоть бедер — и расслабляется, когда ведет губами по жаркому паху. Исподволь, краешком сознания, тем самым его темным уголком, о существовании которого стыдно признаться, Кирилл грезил (и грезит) о Рери. По неизвестной причине он хочет его. Хочет безумно, как привороженный; околдованный им, его аурой.       И это не то же самое, что он испытывает к Варке; у этого чувства иная природа и настройка, другое химическое соединение. Другая огранка. И честно?       Кирилл запутан и дезориентирован, опьянен любовью к магистру — и досадой из-за слов и влияния Рери. Ратник не знает, где правда, а где ложь, не может распознать эту границу: тонкую, как ладно наточенное лезвие.       — Рери, — судорожно выдыхает Флинс, — сделай так, чтобы я ни о чем не думал. Я устал. Чертовски устал.       — Хоть в чем-то мы похожи.              Грешник раздвигает худые колени: грубо, рывком. Давит основанием ладони на левую ногу, прижимает ее к кровати; затем соскальзывает двумя руками по внутренним сторонам бедер и стекает на пол.       Его лицо, его дыхание вновь оказываются близко к чужой промежности. Стащив промокшее белье, Рери покусывает правую ляжку — щуплую, бескровную, — лижет рдеющие укусы и спускается дальше. Глядит на Кирилла исподлобья, и, не успевает тот среагировать, как тут же берет в рот его член. Флинс приподнимается, хватается за его волосы и швыряет себя назад; ударяется лопатками о матрас, головой о подушку. Сдвигает-раздвигает колени, зажимает пальцами ног смятую простынь. Рери проскальзывает языком по стволу, вбирая его глубже в горячую глотку, и кладет руку на низ живота альва — чтобы не смел двигать бедрами.              Кирилл выдыхает: раз, второй.       Его смятение обретает некую плотность, что странно: относящееся к бестелесному, к тому, что болтается как бы вовне, оно вдруг материализуется, становится живым организмом. Превращается в диковинный фрукт, сочный и перезрелый, в который жадно вгрызается Рери, — а ему ведь все мало. Жадный и эгоистичный, он никогда не пресытится одним булавочным проколом, парой безобидных кровяных капель или крохотным огоньком, нет.       Нет.       Ему этого мало; если Рери заворачивает салфетку за ворот, он будет трапезничать до упаду. Ему нужно самое лучшее, самое сочное — и всего побольше, такова его натура.              Его истинные желания.       Его диковатая привязанность.       Его ревность, с которой он не собирается делить Кирилла с кем-то еще, и ненасытность, с которой он принимает в себя его сперму, сглатывает и отирает губы запястьем. Распаленные щеки ратника — ему на аперитив; Рери ухмыляется, облизывается и рывком тащит Флинса к себе, переворачивая на живот так быстро, что тот не успевает охнуть. Вдавливает его щекой в подушку и, замерев, оглядывается. Осматривает себя в зеркале напротив, осматривает прижавшегося к нему задом Кирилла — его изумительное тело и растрепанные длинные волосы — и улыбается самому себе: впервые за пятьсот лет удовлетворенный по-настоящему.