На острие дыхания.

***

Беспорядок.

      Это была первая мысль, пронзившая кристальную ясность ума брюнета, едва он ступил на порог сознания.Не тактильный беспорядок — простыни были безупречно гладкими, натянутыми, словно струна, воздух в номере отеля стерильным и прохладным.Нет.Беспорядок экзистенциальный.Хаос, поселившийся в самой структуре его реальности. Он лежал на спине, неподвижный, как изваяние, и смотрел в потолок. Сквозь плотные шторы пробивалась узкая полоса рассветного света, рассекая полумрак и ложась на пол, словно лезвие. Иллуми не нужно было поворачивать голову, чтобы подтвердить источник этого хаоса. Он ощущал его всем своим существом, каждым нервом, каждым волокном своей тренированной плоти. Рядом спал Хисока. Дыхание Хисоки было глухим, почти неслышным, но не таким, как у ассасина.У Иллуми дыхание во сне превращалось в часть камуфляжа, сливалось с окружающей средой, становилось шумом ветра или тиканьем часов. Дыхание Хисоки было…ленивым. Глубоким, с легким сипением на вдохе, будто бы даже во сне его тело не могло до конца расслабить ту невидимую пружину, что была в нем натянута всегда. Оно было навязчивым, оно заполняло пространство, заявляло о своем присутствии с наглой уверенностью.       Иллуми медленно, с величайшей осторожностью, повернул голову на подушке. Он спал на боку, повернувшись к нему лицом.В тусклом свете зари его черты, обычно искаженные гримасой клоуна или маской смертоносной игривости, казались размытыми, почти чужими.Пудра была смыта, оставив кожу бледной, почти прозрачной на скулах. Ярко-розовые, зачесанные назад волосы растрепались и упали на лоб, смягчая резкость его профиля. Длинные ресницы отбрасывали легкие тени на щеки. Иллуми изучал его с холодным, безжалостным любопытством, с каким изучал бы новый вид яда или сложный механизм ловушки. Он помнил их первую встречу.В отеле Йоркшина.Золотые глаза, полные голода и обещания боли. Хисока тогда видел в нем добычу.Интересную, стоящую усилий, но все же добычу. Иллуми же видел в Хисоке угрозу параметрам миссии.Переменную, которую следовало либо устранить, либо подчинить.Никакой личностной окраски.Чистая механика, ведь он был прав, Хисока оказался полезен. Но механика дала сбой. Он не мог просчитать Хисоку.Тот не вписывался ни в одну из известных ему моделей поведения.Его мотивация была абсурдна — он жил ради сильных противников, ради «зрелых плодов», и эта одержимость была сильнее жажды власти, денег или выживания. Это делало его непредсказуемым.А непредсказуемость была роскошью, которую ассасин из рода Золдиков позволить себе не мог. И вот теперь он лежал в одной постели с этой непредсказуемостью. С этим хаосом, облеченным в плоть. Его взгляд скользнул вниз, к обнаженному плечу Хисоки, выступавшему из-под одеяла.Там, под ключицей, тянулся старый шрам — длинный, аккуратный, почти хирургический.Иллуми помнил, как он появился.Не их схватка, нет.Кто-то другой, кто-то, кого уже не было в живых.Хисока рассказывал об этом с тем же томным придыханием, с каким другой человек мог бы рассказывать о первом поцелуе.Иллуми провел мысленным взглядом по линии шрама, реконструируя угол атаки, тип клинка, силу, с которой он вошел в плоть. Его собственное тело в ответ отозвалось призрачным эхом былых ощущений. Не боли. Нет. Прикосновений. Жестких, требовательных.Рук, которые могли с легкостью сломать кость, но в тот момент двигались с обманчивой, почти ласковой медлительностью.Пальцев, оставлявших на его безупречной коже не синяки, а следы, похожие на тайные знаки.Губ, обжигающе горячих, шептавших на ухо не угрозы, а нечто гораздо более опасное — двусмысленные комплименты, восхищение его силой, его смертоносной грацией. Секс с Хисокой был...логичным продолжением их динамики. Еще одной формой схватки, где оружием служили не карты и не иголки, а нервы, мускулы, податливая плоть. Это была битва за доминирование, за контроль, за право видеть другого в момент предельной уязвимости.Иллуми подошел к этому с той же методичностью, с какой подходил ко всему: изучил теорию, проанализировал возможные техники, смоделировал реакции.Но теория оказалась бессильна перед практикой.Перед тем, как его собственное холодное, выверенное тело отвечало на прикосновения не расчетливыми движениями, а глухими, животными спазмами. Перед тем, как его разум, всегда ясный и сфокусированный, погружался в туман ощущений, где не было места для стратегии, а было только здесь и сейчас. Это было неприемлемо. Это было слабостью которую он сам презирает. И все же он был здесь. Его пальцы, лежащие на одеяле, непроизвольно дрогнули, повинуясь воспоминанию о том, как они впивались в мягкие локоны Хисоки, как чувствовали под собой напряжение мышц его спины. Хисока пошевелился во сне.Легкий стон сорвался с его губ, и уголок рта дрогнул, изогнувшись в едва уловимую, сонную ухмылку.Рука его, лежавшая между ними, ладонью вверх, пальцы слегка согнуты, будто бы что-то удерживая. Иллуми замер, превратившись в слух и зрение.Любое движение могло разбудить спящего хищника, и тогда этот хрупкий, необъяснимый момент наблюдения рухнет. Он вспомнил слова отца.Сильва, с его грубоватой, лишенной сантиментов мудростью, как-то сказал: "Самые опасные враги те, кто понимает тебя лучше, чем ты сам. И самые непредсказуемые союзники те, чьи мотивы тебе неясны.Этот Хисока, и то, и другое. Будь осторожен". Осторожность.Да.Она была его второй натурой.Но осторожность диктовала бы немедленно подняться, одеться и уйти, не оглядываясь.Осторожность не велела бы лежать и разглядывать ресницы спящего клоуна. Что-то внутри него, какая-то часть, не прошедшая дрессировку Золдиков, находила в этом зрелище странное, тревожное спокойствие.Возможно, именно потому, что Хисока был опасен. Абсолютно, безоговорочно.В его мире не было полутонов, только черное и белое: интересно или неинтересно. И тот факт, что Иллуми все еще был жив, все еще был здесь, дышал одним воздухом с ним, означал, что он прошел его личный, извращенный тест на "интересность".В этом была своя, исковерканная логика.Своя стабильность. Хисока потянулся, и движение это было плавным, как у большой кошки. Его рука, та самая, что лежала между ними, переместилась, и его пальцы, длинные и удивительно нежные на вид, коснулись тыльной стороны руки Иллуми. Контакт был мимолетным, случайным.Всего лишь прикосновение кожи к коже. Но Иллуми почувствовал, как по его спине пробежала волна мурашек. Не отвращение.Не страх.Нечто иное.Ошеломляющий разряд статического электричества, который на мгновение парализовал его аналитические центры. Он ждал.Ждал, что Хисока проснется, что его глаза, золотисто-желтые, как у хищной птицы, откроются и уловят его в этот момент слабости, наблюдения. Ждал насмешливого замечания, двусмысленной шутки. Но Хисока лишь глубже вздохнул, и его рука осталась лежать там, где была, почти, почти касаясь его.Его лицо снова застыло в маске безмятежного сна. И в этот момент Иллуми осознал нечто фундаментальное, сбивающее с толку. Он не хотел уходить. Желание остаться здесь, в этом тихом, сумеречном пространстве, где правила диктовались не логикой убийцы, а чем-то иным, было сильнее голоса осторожности.Оно было иррациональным, глупым, опасно глупым. Он медленно, с невероятным усилием воли, перевел взгляд с Хисоки обратно на потолок. Полоса света на полу стала шире, в ней уже танцевали пылинки. Мир за стенами отеля просыпался, а в этой комнате все еще царила ночь.

Беспорядок.