Животное

Ничего не предвещало беды, я просто сидел и со старательным равнодушием смотрел на свой остывающий чёрный чай. Дети скоро должны были нас навестить, но это случилось довольно не вовремя. До сих пор ломит. И мне стыдно.

***

Очередная встреча была не самой желанной в их жизни, но раз уж они пообещали своим детям присутствовать в полном составе на празднике, то что уж тут поделаешь. Обещания хоть и не самая ценная вещь, если смотреть выше человеческих ценностей, но в рамках скромных семейных отношений ещё какая. Новый год считается международным и семейным праздником, его отмечают либо в большой и тёплой компании, либо в кругу семьи или других дорогих и близких по духу людей. В этот праздник можно мечтать, верить и что-то начинать. В снегу есть свой символизм, белый, свежий, очищающий от прошедших бед и грехов ушедшего года, который по надеждам многих обещает не возвращаться. Но цикл событий непрерывен, всё так или иначе вернётся в исходную точку и начнётся заново. Вот и старые враги желали не возвращаться к встречам друг с другом. Но в чём парадокс, они были способны на неагрессивный и даже адекватный разговор между собой, да только было это обычно под предлогом градуса или по случаю обсуждения кого-то. О чём-то более близком речи и не идёт, если только не считать за близость кулаки и ноги, летящие в лицо или живот. Но они будто мазохисты возвращались на исходную точку, не переставая пользоваться возможностью перекинуться взглядом или какой фразочкой. У кого-то цикл не имеет смысла и склоняется к безысходности своего одиночного существования. Как у воплощений, например. Воплощения одиноки, будь они живы или мертвы. Их жизнь не зависит от общения с людьми, они сами являются этим общением, но только более масштабным и сложным. Даже если кому-то и захочется в конце концов связываться с воплощением не из собственной выгоды или нужды, то это не будет возможным, потому что они, хоть и являясь свободными, подчиняются долгу быть рабочими и полезными, не отвлекающимися на что-то другое, мелкое, человеческое. Они не люди, не великие и не ничтожные, они другие существа, не относящиеся даже к животным. Они инструмент. Даже у животных больше своего смысла в жизни, чем у них. За это и многое другое сами люди их недолюбливают и даже остерегаются. От машины с разумом можно ожидать любого отклонения, что делает её действия непредсказуемой. А неизвестность пугает. Особенно, когда не можешь разобраться сам в себе. ... — Никогда бы не подумал, что она тебе дорога, — сказал сидящий за столом, держа в руках ручку над блокнотом. — Я не такой бесчувственный, как ты думаешь, — отстранённо ответил ему собеседник, перед которым был лишь чай. — Я и не думаю, я знаю. Ты типичный представитель воплощения, у которого обязательства превыше всего, — не поднимая взгляд прокомментировал пишущий. — Было бы оно так, ещё одной моей дочери не было бы сейчас в живых, — севшим голосом сказал обвиняемый. — Возможно. Но просто так я никого не убиваю. В отличие от тебя, Рейх, — подняв взгляд исподлобья, сказал собеседник. — По-твоему, я ради пустой крови убиваю? Как обычно ты недальновиден, Союз, — надменно ответил немец. — Воплощения как животные — делают всё, чтобы выжить, подняться. Это ты и делал, не оставляя за собой никакой человечности. Ты не человек, которым сейчас притворяешься, ты — животное, которым был и остаёшься, — с презрением сказал Союз, исказив лицо в угрожающей гримасе, как и свой тон. — Как иронично это слышать от воплощения, не находишь? — с иронией ответил Третий. Он не любил подобное словесное лицемерие, не распространяющееся на его обладателя. — Я хотя бы не патологическая мразь, — чуть-ли не рычав, сквозь зубы сказал Советский. Ему не особо хотелось продолжать эту беседу, но слова лилисиь сами собой. — Если ты считаешь мразотством попытку выйти из трудного положения, то ты не лучше тех же пендосов, которых ненавидишь, — с презрением сказал уже Рейх. Он не считал себя полностью виноватым, обстоятельства сложились не в его пользу. — Это не попытка выйти из трудного положения, а чистой воды дикость, — Союз специально подобрал слово, что ближе всего относится к понятию животного. — И что бы ты сделал на моём месте?! Как ты можешь судить меня, не зная действительных обстоятельств, высокомерная ты свинья! — уже не сдержавшись, крикнул немец Советскому в лицо. Его выводила эта пелена собственного мнения русского. — И о высокомерии мне говорит воплощение, которое продвигало идею расового превосходства? Ну браво! — с сарказмом ответил ему Совет на оскорбление, приподняв нахмуренные брови. — С каждой нашей встречей я всё больше убеждаюсь в действительности своей идеи, — с напором сказал Третий, явно провоцируя агрессию. — Лучше бы ты и дальше гнил на просторах Сибири, — раздражённо выдохнул Союз напоследок, стараясь выйти из этого диалога и возвращаясь к блокноту, где появлялось всё больше заполненных строчек. — А что? Ты не способен уже и на своевольность? Не такого Союза я помню, — с подлинной жалостью ответил на выпад Рейх. — Слушай ты, если бы не этот сраный трибунал и моя снисходительность, я бы тебе уже тысячу раз голову размозжил и кишки вытащил. Так что наслаждайся свободой пока можешь, неблагодарная ты сволочь, — бросив всё из рук и резко приподнявшись, Союз взял за галстук Рейха и с уже привычной в их общении грубостью проговорил это ему в лицо. Открытых проблем с агрессией у него не было, но Третий выводил его одним только своим присутствием сегодня. — Буду я ещё благодарен за «свободу» тебе и тем крысам. Засунь свою снисходительность себе в задницу, — сказал немец, рефлекторно схватившись за чужие запястья, что крепко держали его в неудобном и даже удушающем положении. — В задницу засунуть значит? Ну, хорошо, — сщурив глаза, сказал коммунист и сильно оттолкнул от себя Рейха, что тот упал на спину, явно стукнувшись головой о пол, — Я покажу тебе своевольность. Союз тяжёлыми шагами надвигался на Рейха, что даже будучи слепым и глухим одновременно можно было бы почувствовать угрозу. Мирно это уже точно не кончится, так что Третий быстро поднялся на ноги и тоже не был настроен на объятия. Дрались они далеко не в первый раз, однако время подкосило не только навыки, но и память той или иной тактики или приёмов противника. Советский быстро оказался перед Рейхом и, схватив того за грудки, прижал к тому, что было ближе — столу. Голова немца снова соприкоснулась с твёрдой поверхностью, но уже с дверцей настенного шкафа, а поясница больно приложилась к краю столешницы. — Осмелел, когда хозяев рядом нет? — с ухмылкой спросил Рейх, не переставая выводить своего оппонента. Сначала последовал не ответ, а удар, прямо по лицу, по губам. И так рассечённая губа начала кровоточить, а её обладатель по привычке оскалился. — Кому, как не тебе, говорить о хозяевах, псина навозная, — зелёные глаза всё больше, казалось, темнели от злости, — Я могу тебе напомнить, что значит быть животным на поводке, которым ты и являешься по нашей милости, а не гниющим под землёй дерьмом с такими же, как ты, — теперь кулак костяшками упирался прямо в кадык немцу, что затрудняло дыхание того. — Да задрал ты со своей милостью. Нужна мне ваша свобода, от которой одно название. Лучше уж смерть, чем такое подобие жизни, — теперь уже руки сжались на его шее, которая по ощущениям скоро лопнет как длинный воздушный шар, а голова отлетит из-за накопившегося воздуха в нём. Продолжил же он ещё более хриплым и зажатым голосом, — Сам-то хорош, на кой-то хер не дал мне покончить со всем этим. Жалость проснулась или что? — несмотря на своё положение, Третий вытянулся и приблизился лицом к Советскому, чтобы передать весь спектр эмоций от негодования. — Самоубийство даже для тебя низко, Рейх, — холодно сказал Союз. Он его не жалел. Жалел дочерей, одну из которых уже было не вернуть, что и стало причиной возникновения идеи наложения на себя рук в голове немца, — Ты хоть бы о ФРГ подумал. Девочка потеряла сестру, надежду на светлое будущее и чуть-ли не своего гнилого папашу. Но нет, как всегда ты эгоист, думающий только о себе и ни о ком больше. — Не смей даже говорить о моих дочерях, одна из которых умерла по твоей вине! — Рейха особенно сильно задевала эта тема, которая и дала ему гневных сил пнуть ногой Союза прямикомв бочину, отчего тот выпустил его из хватки. — Ах по моей? Да если бы ты не выёбывался, всё было бы в порядке! — уже и Советский не сбавлял тона, а только пуще расходился, смотря на врага исподлобья. Теперь с яростным рычанием налетели на него и повалили на пол. С одним видящим глазом было неудобно полностью видеть намерения противника, но он уже привык к частичной слепоте. У Третьего удар не отличался массивностью, но своей резкостью и скоростью не отставал по трвматичности от тяжёлой руки Совета. Теперь и у него была кровь на лице, вытекшая из повреждённого и пульсирующего носа. Союз перехватил очередной летящий в него кулак и, кое-как скрутив руки Рейху, перевернул их обоих через бок, чтобы занять позицию сверху. Ему удалось удержать в захвате немцевы запястья, временно обезвредив того от нападения. — Ты успокоишься или нет?! — крикнул громким голосом коммунист в лицо немцу. Ему порядком надоела эта заварушка с дополнениями в виде неприятных фактов из жизни друг друга. — Отъебись от меня! — выкрикнул Рейх и лягнул ногой Союза между ног, что являлось очень грязным приёмом, но в его случае выигрышным. Немец извернулся и ловко вылез из нижнего положения, вставая на ноги и ища, чем ещё можно приложить русского. — Собака ты некрещённая... — сдержанно проговорил Советский, рефлекторно согнувшись от боли внизу живота, — Всё, ты напросился, — озвучил он угрозу и наконец-то встал, ощетинившись. Не успел Рейх найти ничего подходящего для самообороны, не беря в расчёт нож, как стена от удара его головы о неё раздалась глухим эхом в ушах. На секунду появилось ощущение, что ему череп проломили, почему он даже зажмурил глаза и сжал челюсти. Советский ещё несколько раз притягивал и отталкивал от себя Третьего, держа того за грудки, чтобы тот как можно сильнее приложился к бетонной и уже покрасневшей от крови на рыжем затылке стене. При очередном соприкосновении с ней он был зафиксирован предплечьем, которое прижимало уже болевшую шею к твёрдой поверхности, а другая рука с немалой силой полетела прямиком в живот, но согнуться от удара немцу не дали. — Хочешь покончить с этим? Пожалуйста, — сказал Союз и снова отправил железный кулак прямо под рёбра немцу, выбивая из горла хриплый кашель и судорожные вдохи. Совет чувствовал, как при каждом приходящем ударе Третий всё меньше вдыхает воздуха, а руки на предплечье уже не сжимают его в попытке оттянуть от горла, а держатся за него. Он понимал, что не сможет убить Рейха, просто потому что не этого хотели бы увидеть его сын и ФРГ, придя домой. Он действительно надеялся на хотя бы равнодушную встречу с немцем. Но как всегда он реальность не оправдывает ожиданий. Союз приостановился на этапе, когда глаза у Третьего натурально намокли, а рот окрасился в красный не от рассечённой губы. Он перестал прижимать того предплечьем к стене и с резкостью бросил в сторону на пол. — Жалкая тварь. Только и способен на трепет, — Союз показательно плюнул в сторону, описывая все свои чувства этим жестом. Рейх через боль поднялся на локтях и рывком ухватился на ногу Союза, из-за чего тот, чуть не упав, приземлился на одно колено. Третий потянул чужую конечность на себя, забирая равновесие у Советского и быстро подбираясь к нему сзади. Ему удалось взять в удушающий захват коммуниста, который пытался перевернуться и скинуть с себя немца. Рейх быстро перехватил другой рукой волосы шатена и начал бить его головой о паркет. Он вполне мог сломать ему нос или зубы, но это не успело случится, так как Союзу удалось правым локтём дать Третьему по лицу, чуть-ли не в глаз. Тот вскрикнул и отвлёкся, а по затылком дали уже по носу. Одно из чувствительных и уязвимых мест отозвалось кровотечением, а само болезненно пульсировало, заставляя морщиться. Пользуясь эффектом неожиданности, Союз оттолкнулся руками о пол и опрокинул Рейха на спину. Он развернулся и руками прижал немца плечами к полу, на что тот обхватил его руки и коленом ударил в ребро. Советский не обратил на это большого внимание и продолжал яростно вжимать Третьего в паркет, отчего тот, казалось, уже мог прогнуться под их общей массой. Спустя мгновение раздумий, Рейх согнул руку Союза и укусил его. Кровь не заставила себя долго ждать — форма зубов немца не была стандартной, а заострённой, как у зверя. — Ах ты блядь! — выкрикнул Союз на этот манёвр и с усилием вырвал ладонь из острых челюстей. Заживать будет долго. В щёку немцу молниеносно прилетел удар. Кажется, приложи русский сил побольше, и вовсе челюсть бы вылетела. Руками Третий начал закрывать лицо от ударов, потому что сил на ответную атаку практически не осталось.

***

— Мне всё-таки кажется, это было не самой лучшей идеей, — с беспокойством в голосе сказала Республика. — Не думаю, что они будут грызться хотя бы при нас. Столько времени прошло, хотя бы день можно себя сдержать, — пожал плечами Россия, утешая подругу, — Думаю, всё будет в порядке, мой батька по нраву спокойнее удава, если его не выводить. — Да вот только мой поактивнее будет, если ты понимаешь о чём я, — неловко усмехнулась ФРГ. Она хоть и любила отца, но понимала, что характер его далеко не всем по силам. — Есть такое... но он уж точно постарается не разочаровать свою дочку, — улыбнулся он приятельнице и открыл перед ней дверцу калитки как джентльмен. На улице всё холодало и холодало от морозного ветра, обнимающегося со снежинками, что подталкивало скорее дойти до дома и отпраздновать эту новогоднюю ночь с близкими. Снег сверкал от фонариков и гирлянд, создавая иллюзию волшебства и подобная блёсткам. В окнах танцевали и суетились силуэты в предпраздничной поре, но что и кто делал было не разглядеть, если не всматриваться. За дверью советского, но симпатичного дома раздавалась непонятная какофония. Сначала могло показаться, что это какая-то музыка, просто не дошедшая ещё толком до ушей в своём должном звучании, но как только дверь отворилась, всё встало на свои места.

***

Они снова на ногах и уже ломают друг другом поверхности: стекло от шкафа, разбитое спиной Рейха, вонзилось в тело и пронзало не хуже стрел, а сломанный табурет оставит свой фиолетовый след на теле Союза ещё на недели. Неясно, как у них ещё хватало энергии отбиваться друг от друга, не то, что бы наносить урон. Россия и ФРГ стояли в прихожей, оцепеневшие от зрелища этой ужасающей бойни. Казалось бы, взрослые и, насколько это возможно, адекватные люди, а тут такое творят. Они видели, как на искажённых лицах их родителей не было осознания всего происходящего абсурда, была слепая ненависть и жажда крови. Они сцепились будто звери, не замечая и круша всё вокруг. Были бы клыки и когти у обоих — разорвали бы в клочья глотки друг друга. — Перестаньте! Один из пришедших крикнул, но не бросался разнимать двух психов. Очень рискованно. Сцепившиеся их не слышали, тяжело даже ответить, не могли или просто не хотели. Хриплое дыхание и вскрики начинали болезненно резать слух, в глаза заставлять щипать. Даже смотреть становилось страшно на удушающую агонию, которая передавалась как эстафета между мужчинами. Учитывая своё состояние, Третий понял, что если сейчас не отступит, то уже не встретит новый рассвет. Он быстро сориентировался и, спотыкаясь о собственные ноги, забежал в ванную комнату, в которой заперся, прижавшись искалеченной спиной к двери, в надежде, что её просто не выбьют. — Пап, какого хера здесь произошло?! — в чуть-ли не отчаяном непонимании воскликнул Россия матом. Союз будто в реальность вернулся. Пелена гнева постепенно сходила и отрезвляла, обостряя ощущения от открытых и закрытых ран, из-за чего хотелось скорее скрыться и привести себя в порядок. — Я... я... не знаю... — Совет будто сам не до конца осознавал свои действия. Такое с ним случалось только дважды, и оба раза на войне. Психика просто заставляла тело переходить в режим обороны, не давая здравому уму пробудиться ФРГ же побежала к своему отцу, убедиться в том, что тот хотя бы живой. Рейх до сих пор восстанавливал дыхание то ли от стресса, то ли от страха. — Отец? Ты в порядке? — беспокойство выражалось повышенным тоном девушки, а вопрос до боли не подходящий. Конечно, всё не было в порядке, но это первое, что пришло ей в голову спросить. — Я... да. Не волнуйся, дочка, я скоро выйду. Прости меня, — Рейх затылком и спиной упёрся в дверь, прикрывая глаза от пульсирующей по телу боли и разливающегося внутри стыда. — Тебе нужна помощь? — уже хотела открыть дверь немка, но та оказалась заперта. — Нет, — лишь ответил Рейх и, признаться честно, соврал. Ему бы действительно не помешала помощь, вернее, чтобы его стукнули обо что-нибудь головой. Союз. Сам назвал животным немца, а поступил не лучше него, не предотвратил драку и порыв внезапно обострившейся дикой ярости. Он ничем не лучше того, кого презирает и кем когда-то боялся стать. Но сущность воплощений заключается в самосохранении и стремлением захватить как можно больше. Не лучше зверей они поступают с преградами, встретившимися им на пути, с теми, кто слабее их, с жертвами и их добычей, которая придаст новых сил для прыжка к власти. Год они кончили ужасно. Но есть ли ещё надежда на изменения в их жизни? Вероятно. Однако всё зависит не только от времени, но и от них самих.