«Тень Ежа»

Их мир сузился до размеров бетонной коробки под школой. Дни слились воедино, отмеряемые лишь сменой тусклого света лампы и тиканьем старых часов на стене. Они спали, ели скудные консервы, составляли планы и.… учились быть вместе. Это было странно и непривычно. После того первого, неловкого и нежного поцелуя, между ними повисло новое напряжение — напряжение осознанной близости. Они украдкой смотрели друг на друга, их руки случайно касались, передавая еду или схему, и каждый раз от прикосновения пробегала молния. Шедоу был настороже. Он проводил часы, взламывая защищенные каналы через терминалы Скорджа, пытаясь выяснить хоть что-то о «Протоколе «Тень Ежа»». Но информация была заблокирована на уровне, к которому у него не было доступа. Каждая неудача делала его мрачнее. Соник, в свою очередь, пытался поддерживать боевой дух. Он шутил, вспоминал забавные случаи из школы, пытался разговорить Шедоу. Но его собственная нервозность росла. Запертые в четырех стенах, они не могли бежать от самих себя. И от того, что бушевало между ними. На третий день Шедоу в ярости швырнул коммуникатор об стену. Устройство разлетелось на осколки. «Ничего! Ни черта! Они как призраки!» — его голос был хриплым от бессилия. «Эй, успокойся», — осторожно сказал Соник, подходя к нему. — «Мы найдем способ». «Как?» — Шедоу резко обернулся, его глаза горели. — «Сидеть здесь, пока они не найдут нас по какому-нибудь следу, который мы упустили? Пока Скордж не передумает и не продаст нас? Мы в ловушке, Соник! В бетонной могиле!» «Это лучше, чем быть мертвым!» — парировал Соник, его собственное терпение начало лопаться. — «И мы вместе! Разве это не чего-то да стоит?» «Вместе?» — Шедоу горько рассмеялся. — «Что это значит? Сидеть и ждать смерти вдвоем вместо одного? Это твой великий план?» Его слова были отравлены страхом и разочарованием, и они попали точно в цель. Соник отшатнулся, как от пощечины. «Так вот как ты это видишь? Всю эту... эту...» — он махнул рукой между ними, — «...просто как способ скоротать время до конца?» Шедоу замолчал, сжав кулаки. Он смотрел в пол, его грудь тяжело вздымалась. «Я не знаю, как это видеть, Соник!» — выкрикнул он, и в его голосе прозвучала настоящая боль. — «Я не знаю, как это — иметь что-то, что можно потерять! Меня создали, чтобы терять! Профессора, Марию... всех! И теперь... теперь есть ты. И я.… я не могу...» Он не договорил, отвернувшись. Его плечи напряглись, будто он нес на себе невыносимую тяжесть. Соник понял. Это был не гнев. Это был ужас. Ужас перед возможностью снова потерять того, кто дорог. И этот ужас заставлял Шедоу отталкивать его, строить стены, пытаться уничтожить то, что едва успело родиться, чтобы боль от возможной потери была меньше. Вместо ответной злости, Соник почувствовал прилив бесконечной нежности и жалости. Он подошел к Шедоу сзади и осторожно, давая тому время отпрянуть, обнял его за талию, прижавшись лбом к его спине. Шедоу вздрогнул всем телом, замер. «Не надо...» — его голос был беззвучным шепотом. «Мне надо», — тихо сказал Соник, чувствуя, как напряжены мышцы под его руками. — «Я не собираюсь тебя терять. И ты не потеряешь меня. Мы уже проходили через это — убегать друг от друга. И к чему это привело? К годам одиночества. Я не хочу больше бежать, Шедоу. Ни от них, ни от тебя, ни от того, что я чувствую». Он чувствовал, как тело Шедоу постепенно расслабляется в его объятиях. Сначала почти незаметно, затем все больше. Через несколько долгих секунд Шедоу медленно повернулся в его объятиях. Его лицо было искажено борьбой, а в глазах стояла непролитая влага. «Я не знаю, как это делать», — снова прошептал он, и это было самое честное признание, которое Соник когда-либо слышал от него. «И я не знаю», — признался Соник. — «Но мы можем научиться. Вместе». Он прикоснулся к его щеке, и на этот раз Шедоу не отстранился. Он наклонился в его прикосновение, закрыв глаза. «Я боюсь причинить тебе боль», — сказал Шедоу, не открывая глаз. — «Я.… я не создан для нежности». «А я создан для того, чтобы быть быстрым и ускользающим», — ответил Соник. — «Но для тебя... для тебя я хочу научиться останавливаться». Их губы снова встретились. На этот раз поцелуй был другим. Не робким, не исследующим. Он был полным отчаяния и надежды, обещания и прощения. В нем была вся ярость прошедших лет и вся хрупкость настоящего момента. Они медленно опустились на ближайшую койку, не разрывая контакта. Руки исследовали друг друга сквозь мех, не как враги на поле боя, а как слепые, впервые узнающие очертания родной земли. Каждое прикосновение было вопросом и ответом, каждое прерывистое дыхание — молитвой. Они не занимались любовью в ту ночь. Это было бы слишком просто, слишком по-взрослому. Вместо этого они просто лежали, переплетенные в тесной койке, их конечности спутаны, дыхание синхронизировано. Они сняли доспехи — не только физические, но и те, что носили годами. И в этой наготе, в этой уязвимости, они нашли силу, которой у них не было раньше. Шедоу лежал, прижавшись ухом к груди Соника, слушая ровный стук его сердца. Это был самый умиротворяющий звук, который он слышал за всю свою жизнь. «Когда мы выберемся отсюда...» — начал Соник, его голос был сонным и глухим от того, что его лицо уткнулось в шипы Шедоу. «...когда мы выберемся отсюда», — тихо закончил Шедоу, — «мы найдем их. И мы остановим их. Не потому, что это миссия. А потому, что это наша жизнь. И мы берем ее назад». Впервые за многие дни в его голосе не было ни капли сомнения. Была только тихая, стальная решимость. Засыпая в его объятиях, Соник впервые поверил, что они справятся. Не потому, что он был быстрым, а Шедоу — сильным. А потому, что вместе они были целыми. И ни один протокол в мире не мог сломить то, что они, наконец, обрели.