Глава третья, в которой Иван возвращается домой, Вася идёт на работу, а мир пытается разобраться в собственном устройстве
29 ноября 2025 г., 18:37
Раньше Иван жил неподалёку от завода, на котором вытачивали мечты.
Пыль оседала прямо в лёгких, потому он не удивлялся тяжёлому дыханию и проблемам со сном. Иногда ему казалось, что его душат прямо в пустой квартире, и тогда Иван просыпался, взбивал лежалую подушку и старался не вспоминать то лето в лагере, когда они травили страшные истории. В то утро он проснулся в коридоре. То, что это была шутка, он узнал только после того, как робко постучался в комнату вожатых и ломающимся голосом спросил, не убивали ли в этих стенах кого-нибудь особенно жутким и ужасным способом. Тогда ещё вихрастый темноволосый Ваня, тощий, как берёзовая палка, и такой же бледный, спал так крепко, что не услышал бы не только шушукающихся соседей и скрип сдвигаемой кровати, но и марширующих строем солдат под окнами, сопровождающих колонну танков.
С тех пор Иван спал с включённым светом, хотя это мало помогало: во-первых, это не отпугивало ни кошмары, ни случайных грабителей; во-вторых, Ганя взяла за привычку вырубать светильники. Ей, спящей чутко и строго по часам, они мешались.
По странному стечению обстоятельств, они познакомились в лагере. Но не в том злополучном, далеко в детстве, а позже, когда родители отправили Ваню в песочницу для будущих бизнесменов, в надежде направить сына на путь истинный.
В результате Иван пошёл в милиционеры. Стоит ли говорить, что у семьи представление о пути истинном было немного другое?
"Что за напыщенная всезнайка”, — подумал тогда Иван, стараясь вжаться в стул как можно сильнее. Руки он спрятал в карманы, хотя совсем недавно стоял и обкусывал во дворе заусенцы. На лекцию вожатых он попал с огромной неохотой — лучше бы продолжил пинать во дворе оставленный то ли столбовыми котами, то ли лавочными бабушками клубок ниток для вязания. Он, весь в ранних августовских листьях и грязи после дождя, гулко стукнулся о синюю дверь с надписью «ЛАГЕРЬ БУДУЩЕГО», и Иван скривился. А потом сидел в зале и фыркал. Ему хотелось хорошенько поспорить с девицей, выступавшей на крошечной импровизированной сцене, может, встряхнуть её пару раз, а потом, не дождавшись аргументов, развернуться и уйти. Хороший был план. А вышло всё так: Иван влюбился в вожатую. Не непосредственно в свою, да и разницы между ними было всего в три года, но лагерь подобные вещи пресекал (хотя слухи про пустой бассейн, в котором уединялись местные влюблённые, никуда не делись).
После лагеря они долго танцевали вокруг да около, всё ещё разделённые непохожестью своих подростковых мирков, но потом схлестнулись, наконец, как Красное море после Исхода. С тех пор так и повелось: то она убегала, то он, но они возвращались, словно не было болезненных переживаний, словно самое важное было — магнитная непреодолимая тяга, а не то, что Иван опять забыл купить сливок, а Ганя опять вернулась домой под утро.
Когда Иван поступил в академию, они встречались: гуляли вечерами по набережной, бросали в реку полупустые бутылки — в дар крокодильему богу из канализации — и не вспоминали о прошлом.
На первом году службы Ивана заклинило.
Сложно сказать, когда всё началось: после того, как накрыли общество, занимающееся нелегальной продажей шкурок, или уже позже, когда из музея пропали ножницы. Но работы в их отношениях стало слишком много, и Ганя ушла. Чтобы потом вернуться, когда Ивана уволили: с премиальными и очень вежливо, но он всё равно устроил сцену, которую припоминали в отделе Волкова до сих пор.
Жили они теперь в квартире Гани, где каждая вещь, казавшаяся в комнате лишней — статуя бизона в коридоре, гобелен с Троянским конём на стене, ваза с искусственной веточкой апельсинового дерева и тремя апельсинами, — только сильнее напоминала Ивану о деле.
Из её окон — панорамных в гостиной и с широкими подоконниками в спальне — открывался вид на реку. С такой высоты казалось, что в их городе всё в порядке: впрочём, в этом без труда мог убедить себя любой. Перспектива важна, но не каждый готов спуститься на несколько пролётов, чтобы убедиться в собственной неправоте.
Иван зашуршал связкой ключей — Ганя всегда жаловалась на звук, мол, неужели он не мог снять все эти побрякушки — повернул ключ и зашёл в привычно пустую квартиру: в субботу вечером Ганя была, конечно, где-то там, среди ярких огней по эту сторону реки.
Дом Гани был своеобразным музеем дизайнерского вкуса. Иван старательно обходил все стеклянные столики и криво висящие зеркала (так ведь было задумано?) — он всегда был неуклюжим. С его работой это не очень-то вязалось.
Он повесил пальто на крючок, поддел с пола один из ганиных шарфов — она постоянно роняла их, пытаясь выбрать нужный из стопки — закинул его на верхнюю полку, а потом прошёл в тёмную гостиную и посмотрел на город.
Иван никогда не подходил к окнам близко: ему всегда казалось, что они только и ждут, чтобы он потерял бдительность. Воображение рисовало ему, как стёкла радостно высыпаются наружу, и он сам от неожиданности падает вперёд головой, не успевает даже подумать о чём-то важном и превращается в лужу на асфальте.
Город по эту сторону реки сиял: левее — почти нестерпимо, правее и дальше через реку — постепенно затухая. Даже свет в окнах домов казался там каким-то потусторонним, словно стёкла лампочек там были поголовно закопчённые. Словно все они жили около завода, на котором производили мечты — хотя на самом деле его выкупила боголитейка. Что, наверное, ещё хуже. Девятиэтажки у зелёного массива посадок казались не последней линией обороны против природы, а дезертирами, которыми перешли на сторону врага и постепенно сами превращались в лес.
Иван щёлкнул кнопочкой электрического чайника и на ощупь достал из верхнего шкафчика пакетик чая. У Гани была богатая коллекция самых разных настоев. Вернулся в гостиную, перевернул пакетик так, чтобы на него падал городской свет: выпала ромашка. Что ж, успокоиться ему бы не помешало.
Плутая по одинаковым дворам, он и не надеялся, что простая наводка на контрабанду волшебных рыб сделает ему такой подарок.
Он запустил руку во внутренний карман и вытащил кольцо. Смотрел на его нечищенную дугу, пока в кухне не щёлкнул чайник. Тогда положил колечко на стеклянный столик и отправился заваривать чай.
Тусклая поверхность кольца медленно поглощала свет городских огней. Кольцу панорамные окна понравились, и он с нетерпением ждал момента, когда сможет прижать ладони и разгорячённый лоб, которые помнили только грубость и сухость песка, к прохладному стеклу.
***
Фосфорные стрелки часов показывали три ночи. Время ведьм. Вася прикрыла глаза и перевернулась на другой бок — лишь бы не видеть проклятое время. И почему оно тянется, словно ленивая кошка, когда должно пролетать мимо на первой космической? Или второй? Вроде, на следующей неделе готовятся запускать шаттл на Марс. Время сажать картофель. Васе слышится лязг лопаты, раздробившей остатки кирпича от какого-нибудь марсианского храма. Она представляет, как доблестный сельскохозяйственный отряд космонавтов находит древние монеты и пытается различить, к какой эпохе каждая относится: Брэдбериевской или Картеровской. Капитан, руководящий посадкой, конечно же, запоёт о прекрасных и золотистых, а главная агрономша укажет на шесть лапок, выгравированных на обратной стороне. Земные нумизматы оценили бы обе монеты в несколько тонн картошки. Она снова открыла глаза и шумно вздохнула. О чём ещё думать в три часа ночи, как не о расцвете аграрной культуры на красной планете, в самом деле. Вася накинула на плечи тяжёлое одеяло и вышла на балкон. Ночное небо, загрязнённое светом, казалось чужим. Свет фонарей — потусторонним. Чей-то смех с дворовой лавочки, который принёс ветер — самой противной вещью на свете. Ещё толком не проснувшись, она открыла окно — расшатавшееся стекло жалобно бряцнуло о раму — и высунулась наружу почти по пояс. Ночной ветер растрепал её длинные волосы, закрыв левую сторону лица. Ветер восточный, два-три метра в секунду, шанс улететь на нём в Волшебную Страну вместе с четырнадцатиэтажкой и прихлопнуть ею Злую Ведьму — один к трём миллиардам. Шанс навернуться вниз — довольно высокий, если продолжать слишком много думать о собственной бесполезности. Да и вообще — слишком много думать. Если всё-таки навернуться — не только её жизнь, но и её смерть станет чужой заботой. Никакой больше боли, никаких эмоций, никаких слёз в углу комнаты, никакой информации, никакого выбора. Вася уверена, что по всему этому будет скучать так же сильно, как по людям. Как-то в пятом классе, в экскурсионном автобусе по пути в одну из многочисленных Святых Достопримечательностей, у неё возникла громкая теологическая дискуссия с одноклассником. Было жарко, градусов под тридцать, автобус был забит до отказа, а она с ужасом узнавала о том, что в раю людям незачем друг друга узнавать. После жизни не останется никаких привязанностей — все оборвутся тут, до того, как хлопнешь новообретёнными ангельскими крыльями. Хотя, судя по рассказам одноклассника, крылья, нимбы и арфы тоже не полагались. Полагалось умиротворение и бесконечное блаженство. Васю это безумно испугало тогда. Пацану не было смысла ей врать — он был настоящим авторитетом, планировал стать священником лет с девяти. Где он сейчас, интересно? Вася не удивилась бы, если бы он играл в металл-группе и набивал татуировки в подвале своего парня. Может, именно поэтому она теперь работала на Аксолотля. Не потому, что затевала теологические споры в автобусах, конечно, а потому, что там, внизу, в них не было особого смысла. Что же касается Кости… Телевизор в зале всё ещё работал, но она надеялась, что он уже уснул. Было опрометчиво самой лезть за яблоком, да она этого и не планировала: Вася пришла в ДК просто ради спектакля. Больше всего ей нравились те, где играла Таня или сам Костя: было в них что-то… эдакое. Словно они оба знали больше, чем положено их персонажам — и сохраняли это ощущение вне сцены. Удивительно, что несли они эти знания по-разному: Костя чаще молчал, а когда говорил, случайно выбалтывал что-то очень важное. Таня трещала без умолку, но не выдавала ничего. Если подумать, у самой Васи тоже были знания, которыми не стоило разбрасываться. И дело не только в работе на Аксолотля. Часы в кухне затикали вдруг так громко, словно превратились в бомбу. Вася прокралась по коридору обратно к комнате, которую занимала, когда оставалась здесь на ночь. Это было одним из её тайных умений: ходить бесшумно по высохшему линолеуму, под которым крошился бетон. Костя по коридору только шлёпал, и неважно, босиком или в тапочках. Девушка заправила постель, завернула волосы в неуклюжий узел — лишь бы не мешались — вытянула из-под пепельницы ключ и выскользнула в ночь. На улице моросило. Из квартиры этого было не понять: капли совсем невесомые, словно их кто-то выдумывал на ходу. Вася поплотнее запахнула куртку, которую стащила у Кости из шкафа — свою она оставила в ДК, сбоку от сцены, в том тёмном углу, откуда её никогда не выгоняли. Даже когда Кости не было на сцене. Вася любила дождь: слушала его тихие разговоры, переходящие иногда в крик и бой небесной посуды, пропускала сквозь волосы, которые липли потом к коже, и дарила ему редкие настоящие улыбки. А дождь её не любил. Он награждал её кашлем и мигренями и заканчивался слишком рано. Она любила наблюдать за тем, как Лед, её самый старый друг, раскладывает карты, и тихонько, пока никто не видит, гладить перья на левой руке. Лед не поднимал на неё взгляда. Хотя Лед вообще ни на кого и никогда не смотрел. Лишь потом, когда лягушатник закрыли, Вася поняла, почему. Она любила наблюдать за ходом времени: засыпать под шорох песочных часов и звяканье стеклянных стрелок на больших часах в зале ожидания. Время её не любило: неслось, как сумасшедшее, приближая часы, когда открывались двери, и ползло черепахой, когда Васю выставляли перед гостями. Она не знала, как относиться к Косте. Если бы у неё спросили, нравится ли он ей, она бы поводила усыпанным веснушками носом, как делала всегда, когда не знала ответа, а потом пожала плечами. Объективно: Костя никому не нравился. Вася толком об этом и не задумывалась. А потом случилась та дурная ночка, когда пришлось удирать от целой волчьей стаи и одного круглого дурака. И после, роясь в шкафу с отломанной дверцей в поисках бинтов и перекиси водорода, Вася вдруг подумала: Костя специально старался не нравиться людям. Но привязаться к нему оказалось на удивление легко. Как ещё объяснить то, что он терпел её уже несколько лет, с тех пор как Вася лишилась своей шкурки и чуть не оказалась на попечении Комитета? Конечно, он бы злодейски ухмыльнулся и сказал, что с Васей ему гораздо удобнее стало проворачивать некоторые делишки — те, что не назовёшь основной работой, но ради которых он просыпался по утрам. Однако Вася, пусть и не видела его насквозь, знала, что это неправда. Преступления сближают людей. Особенно такие, от которых откажется любой уважающий себя вор, да ещё и у виска покрутит для пущего эффекта. Костя и Вася воровали важные вещи. Не килограммы завалявшихся в чьём-то сейфе бриллиантов. Не несчастные рубли из банка. И даже не продукты питания, как могло показаться из-за этого проклятого яблока. Костя и Вася воровали картины — если под краской оказывались спрятанные карты сокровищ, или девочка с портрета вдруг начинала просить избавить её от этих персиков и выпустить в сад, или женщина в повозке улыбалась, поворачивала голову и указывала нужное лично тебе направление. Костя и Вася воровали мечи, копья, ножницы, музыкальные инструменты. Костя и Вася воровали, бывало, даже коней. Или чьи-то сердца (хоть и редко это замечали). Но ещё Костя и Вася не воровали, а просили. Задавали вопросы. Заключали сделки. Совершали обмен. Назойливый детектив сообщил бы, что они также похищают людей, но тут Вася могла бы уверить его: каждый из них шёл с ними добровольно. Если кто их и выкрадывал, то уж точно не Вася. И не Костя. И вообще вряд ли люди. Они познакомились в тот день, когда в Музей Современного Искусства привезли выставку медицинских принадлежностей Нового Света. Сложно было представить, кого в здравом уме могла заинтересовать такая экспозиция. Вася заметила Костю в тот момент, когда он вроде бы небрежно облокотился на дверь, а на самом деле делал слепок замочной скважины. Она не знала наверняка, когда он её заметил, но подозревала, что чуть раньше, когда она якобы чихнула и смахнула с одного из экспонатов горсть летучей пыльцы. (Она промазала, и пыльца осела не на охраннике, а на очень удивлённом профессоре хирургии чувств, который заглянул на выставку из любопытства. Ему пришлось около получаса ждать под потолком, пока сотрудники музея не соорудили для него импровизированную обувь с утяжелителями. Позже он наверняка собственноручно вырезал себе излишек любопытства.) Вечером Вася вернулась: влезла через окно с помощью верного гребня для волос. И нос к носу столкнулась с Костей, который зашёл через дверь — так спокойно, словно возвращался домой, а не решил ограбить самую скучную выставку на свете. Косте были нужны ножницы: маленькие, стальные, покрытые красными камешками, словно сыпью. Васе была нужна помощь: вытащить через окно череп саблезубого тигра из соседнего зала было невозможно. Этого она не учла. Они замерли тогда оба, будто собственные отражения: девушка в платье не по погоде и полушубке, ободранном ночёвками в подъезде, держащая череп, как горшок с фикусом, и мужчина в выцветшем сером, прижимающим к себе свёрток с ножницами, словно кровоточащую рану. А потом в глубине залов послышались шаги, и они оба рванули к окнам. Вася до сих пор не уверена, как они умудрились так быстро оттуда убраться. Да ещё и целыми. Конечно, череп немного пострадал, падая в снег с высоты двух этажей, а вот Костя — нет. Сама Вася спустилась по дереву: Костя стащил её с нижней ветки, потом схватил клочок платья — подол порвался, зацепившись за сучок, — и так и припустил оттуда, с девушкой в одной руке и черепом саблезубого тигра в другой. Полчаса спустя они сидели на кухне Кости: Вася грела руки о кружку с отколотой ручкой и нервно поглядывала на лежащий у неё на коленях череп. Хотя при желании она могла бы врезать и кружкой. Или одной из тех узорчатых деревянных досок, которые висели над раковиной. Или… — У меня ощущение, что ты хочешь надеть мне этот череп на голову, — сказал Костя (хотя тогда она ещё не знала его имени, но, если бы он и потом не представился и ей пришлось выдумывать для него имя, она выбрала бы “Костю”). Вася промолчала. Она словно только тогда, с чаем в руках, осознала, что сидит в квартире у незнакомца. Опасность обостряет способность думать, но, видимо, не во всех направлениях. — Если тебе станет от этого легче… Он даже не успел договорить — Вася вскочила с места, расплескав горячую жидкость по полу, столу, собственному драному подолу и по брюкам Кости, и врезала ему кружкой. Это стало началом странной, но прекрасной дружбы. Их частенько принимали за отца и дочь. (А стоило Косте запустить бороду и спрятаться за воротником пальто, и за дедушку с внучкой.) Они не были похожи друг на друга так уж сильно, но что-то было во взгляде у обоих, что заставляло проводить параллели. Возможно когда-то, давным-давно, Костя был рыжим. Это сейчас он сед и немного тёмен, но иногда проскальзывали в шевелюре (или бороде) солнечные медные лучики. Потому прятаться на самых видных местах у них получалось довольно хорошо. Вася, как оказалось, обладала недюжинным театральным талантом: хотя на все предложения Тани сыграть в следующей пьесе отвечала отказом. Кое-кто мог бы назвать Васю нянькой и тут же получить крапивой в лицо. В отличие от некоторых сердобольных сестёр, Вася использовала её по назначению — для защиты и для супа. Рубашки были непозволительной тратой времени. Кое-кто мог бы назвать нянькой Костю, и тогда Вася бы насупилась, а он бы рассмеялся. Кое-кто мог бы назвать их сотрудничество проклятием. Но для Васи, у которой их на шее болталось немало, это было бы почти комплиментом. Костя и Вася воровали важные вещи. И никто даже не думал их подозревать. Пока им не посчастливилось столкнуться с волками.***
Люди могут сходить с ума резко: проснуться однажды утром и возомнить себя Наполеоном (неважно, тортом или императором), упасть в безумие, как в пропасть, со всех маху и принимая за привычное кучу всего, от чего остальные бы только отмахнулись. Люди могут сходить с ума постепенно: каждый день понемногу принимая на веру разные мелочи, которые однажды приведут к тому, что на самом деле ты — царевич Дмитрий, посланный из прошлого в безнравственные времена, чтобы эту безнравственность исправить, опускать в безумие, как в воду, изредка махая руками, чтобы показать, что пытаешься выбраться, но на самом деле сдаться ещё в самом начале. Мир не заметил, когда сошёл с ума. Более того, большинство не считало его сумасшедшим: большинство думало, что он всегда был именно таким, с его Комитетами, убивающимися о Железный Занавес фэйри, сотнями умерших за независимость Шотландии келпи, призрачной Эйфелевой башней, стоявшей рядом с настоящей, культурным обменом с остатками вымерших цивилизаций на севере Южной и Северных Америк и прочими вещами, которые не были из ряда вон выходящими. Некоторые книги, в том числе старые, чьи страницы готовы были рассыпаться от единственного прикосновения, ничего не знали о массовых сумасшествиях. В них Колумб не перетащил на свою сторону одного из богов кукурузы, подарив ему реки крови; Атлантида оставила после себя только мифы, а не загадочные машины, которые иногда всплывали в различных местах планеты; не было железнодорожных войн с фэйри и изредка зависающей над случайными населёнными пунктами Гипербореи. По улицам не шатались праздно любопытные мертвецы-нелегалы, боги не варились в котлах, мечты не настаивались в формах и не выбивались молотками (хотя бывали и исключения), фольклористы не пропадали в дремучих лесах, куда боялись соваться даже всяческие Лихачи. В тех книгах был старый мир, сумасшедший совсем иначе. И о нём почти никто не помнил. Завсегдатая вечерних спектаклей в ДК на улице Травоедова была из тех, кто помнит. Не то чтобы она могла что-то с этим сделать. Не то чтобы она была той, с кого всё началось — если вообще существовал такой кто-то. Удобнее всего впарить кому-то в вину целый доапокалипсис — то, что заставило бы мир схлопнуться тысячи раз, но вместо того мир адаптировался. Может, это был естественный процесс: сродни распространению болезни, или, если более оптимистично смотреть на вещи, эволюция. Время и раньше было довольно непостоянным явлением, так почему бы прошлому не подстроиться под настоящее — или каждому одновременному мгновению не расцвести вдруг неизвестным грибком, тут уж как время вообще воспринимать. Она помнила старый — нет, прежний — мир, но могла только наблюдать. Слушать шорох песка в Часах и стук Жерновов. Смотреть спектакль внутри спектакля. И, конечно, получать удовольствие.
