Дипломатия йодом и бинтами

      Вопреки расхожему мнению, самые ожесточённые битвы в их общаге разворачивались не с потусторонними сущностями, а на кухне, в пятницу вечером, когда на столе появлялась последняя пачка «Цезарь-пельменей».       Сегодняшний раунд между Дмитрием Побрацким, известным как Дипломатор, и Олегсеем Душновым был особенно жарким. Спор вёлся на стыке матафизики и кулинарии: Дмитрий, тыча пальцем в упаковку, доказывал, что пельмени — это материальное воплощение идеи единства мяса и теста, а потому делить их — кощунство. Олежа, в свою очередь, предлагал более приземлённую, но эффективную концепцию «сильного захвата».       В пылу дискуссии пачка выскользнула из рук Дипломатора, он попытался её поймать, поскользнулся на случайной апельсиновой корке и впечатался лицом в косяк двери.       Теперь он сидел на табуретке в своей комнате, закинув голову, в то время как Олежа с видом заправского патологоанатома копошился у него над бровью. — Держи марлю, — буркнул Олежа, суя Диме в руку кусок стерильного бинта. — Прижимай. Не ори. — Я и не ору, — сквозь зубы процедил Дипломатор. — Я выражаю своё несогласие с избыточной агрессией применяемых методов. Это варварство! — Варварство — это размазывать кровь по лицу, как дикарь-неандерталец, — Олежа с треском отрывал полоску лейкопластыря. — Сиди смирно, а то приклею тебя к батарее. Насовсем.       Он смочил ватный диск хлоргексидином. Запах заполнил пространство между ними. Дмитрий поморщился. — Ты уверен, что это необходимо? Моё тело, при должной концентрации духа, способно… — Твоё тело, при должной концентрации, сейчас зальёт кровью мой любимый свитер, — отрезал Олежа, без церемоний прижимая ватку к рассечённой брови.       Дима аж подпрыгнул и выругался самым недипломатичным образом, какой только можно представить. — Йодом сейчас буду прижигать, — с мрачным удовлетворением сообщил Олежа, подбирая пузырёк со зловещей коричневой жидкостью. — Олегсей! Во имя всего святого! Это же адская боль! Неужели нельзя обойтись твоим вселенским пофигизмом и парой заклинаний? — Мой вселенский пофигизм говорит, что без йода тут не обойтись. А заклинания я все растерял, пока от твоей «дипломатии» по кухне уворачивался.       Олежа снова наклонился к нему, палочка с ваткой в его руке напоминала орудие пытки. Дмитрий зажмурился, готовясь к худшему. Но прикосновение оказалось на удивление аккуратным. Точным. По-своему заботливым. Жжение всё равно было адским, но Дима стиснул зубы и смолчал, чувствуя, как пальцы Олежи придерживают его за подбородок. — Видишь? Жив же, — констатировал Олежа, отклеивая очередную полоску пластыря. — Ничего, заживёт. К свадьбе. — Нашей? — не удержался Дмитрий, всё ещё гримасничая от боли.       Олежа на секунду замер, затем с силой пришлёпнул пластырь ему на лоб. — К моей. С пельменями. Ты на неё не приглашён. Всё, иди отсюда. И в следующий раз, если лезешь в драку за мясной начинкой, будь готов к последствиям.       Дмитрий потрогал аккуратную повязку. Голова гудела, но боль утихла. — Спасибо, — тихо сказал он. — Да не за что, — Олежа уже отворачивался, убирая аптечку. — Просто не хотел слушать, как ты будешь ныть до утра про «осквернение телесного храма». Теперь молчишь — красота.       Но в его ворчании не было ни капли злобы. Скорее, усталая привычка. Та самая, что и держала на плаву весь этот безумный мирок, где пельмени стоили слёз, крови и йода, а единственным настоящим лекарством было вечное, невыносимое, надёжное соседство.