Чемпион без перчаток

Токио, 21 октября. «Коноха-Арена» бурлит предвкушением, словно потревоженный улей перед битвой за титул. На гигантских экранах — лицо Саске Учихи: непроницаемые черные глаза, шрам, рассекающий бровь, губы, сжатые в стальную линию. Подпись под портретом — безжалостное 32–0. В стерильном медицинском крыле отчаянно пахнет йодом и крепким, горьким кофе. Сакура Харуно, новоиспеченный физиотерапевт «Akatsuki Fight Club», выкладывает на стол рентгеновский снимок. — Разрыв передней дельтовидной связки. Частичный, пока. Выйдешь на ринг через три недели — получишь полный. И инвалидность в подарок. Саске, с голым торсом, усыпанным гематомами, сидит на больничной кушетке, плечо обложено льдом. Холод проступает сквозь ткань. — Я выходил с травмами и похуже. — Не с этой. Она выхватывает красный маркер, быстро и четко пишет на белоснежном бинте: NO FIGHT. Крупные, упрямые буквы. — Подпись врача. Официально. — Ты кто такая, чтобы мне указывать? — Та, кто не хочет, чтобы ты стал калекой в двадцать семь. Он поднимается с кушетки одним стремительным движением, нависая над ней грозной тенью. — Я — Учиха. Я не проигрываю. Это не у меня в крови. — Тогда не дерись, Учиха. Дверь с силой ударяется о стену, от резкого хлопка вздрагивает воздух. Лёд с плеча падает на пол, рассыпаясь осколками. Сакура остается одна. Сердце бешено колотится, отдаваясь гулкой пульсацией в висках. Он не понимает… Он просто не понимает, что я видела… Как люди ломаются. Навсегда.

***

3:17 утра. Зал погружен в звенящую тишину. Лишь монотонное гудение вентиляторов рассекает ночную тьму, да приглушенный шелест кроссовок по прорезиненному покрытию нарушают безмолвие. Саске, словно одержимый, истязает себя на беговой дорожке. Нечеловеческая скорость — 16 км/ч. Плечо стянуто тугой повязкой, сквозь марлю предательски просачивается кровь. Он не чувствует боли. Он чувствует Итачи. Слабость — это смерть, Саске Ледяной голос брата звучит в голове. Голос, который он не слышал уже семь долгих, мучительных лет. Дверь бесшумно открывается. Сакура, закутанная в огромную серую толстовку, волосы собраны в небрежный хвост, в руках — дымящийся термос. — Ты идиот. — Уйди. — Не уйду. Она решительно подходит к дорожке и выключает ее одним уверенным движением. Он хватает ее за запястье — слишком сильно, до боли. — Я сказал… — А я сказала: хватит. Он впервые смотрит ей прямо в глаза. В них нет страха. Ни тени испуга. В них — лишь клокочущая злость. И решимость. — Ты хочешь умереть на ринге? — Я хочу победить. — Тогда живи. Она разжимает его сведенные судорогой пальцы, осторожно кладет теплую ладонь на его измученное плечо. — Дыши. Он делает глубокий вдох. Впервые за эту бесконечную неделю — по-настоящему. Её ладонь обжигает теплом. Почему я не могу отвести взгляд?

***

Утро вползало в серые щели. Twitter (X) разрывался: «@SasukeUchiha плюёт на врачей! К самоубийству готовится, что ли?» «Розовая пустышка мешает Легенде жить! #УберитеСакуру» Сакура в раздевалке, вцепившись взглядом в экран. Пальцы плясали нервную чечётку. Знала, что будет непросто. Но чтоб вот так… В голове — отцовский голос. «Дочь, медицина — это когда ненавидят за правду. Будь готова». Саске застыл в дверях, глядя на экран телефона. — Выключи. — Это часть моей работы, Саске. — С этого момента — моей. Он забрал телефон, погасил экран. — Теперь ты под моей защитой. Круглосуточно. Она подняла глаза, полные вызова. — А если я не хочу? — Мне плевать. Всё равно буду. В его голосе — сталь. Он никогда не шутит.

***

День за днём — одно и то же. 8:00 — ледяной душ криотерапии. 10:00 — колючие иглы акупунктуры. 12:00 — упругие пальцы на напряжённых мышцах. Её руки на его плечах — живые, тёплые. Он впервые смотрит ей прямо в глаза. Не отводит взгляд. — Зачем ты это делаешь? — Ты мой пациент, Саске. Это моя работа. — Не ври. Она молчит, опустив глаза. Он накрывает её ладонь своей. — Скажи правду. — Потому что если ты сломаешься… Я себе этого не прощу. Потому что видела, как ты смотришь в зеркало. Там — пустота. Потому что я не хочу, чтобы ты стал ещё одним призраком прошлого.

***

Дисплей телефона вспыхнул: «Держись подальше от Учихи, иначе пожалеешь». Следом прилетело фото. Она выходит из больницы. На щеке — четкий красный крест. А под дверью — конверт. Внутри — прядь волос цвета сакуры. Но не её. Сакура съёжилась на холодном полу ванной. Слёзы беззвучно катились по щекам. Нельзя ему говорить. Он просто сорвется. Но если промолчу… Никогда не простит.

***

Сырой подвал Сибуи. Дождь неистовствует на жестяной крыше, стекает по шершавым стенам, смешиваясь с багровыми ручьями на грязном бетоне. Саске, сбитый и израненный, стоит, ловя ртом воздух. Кровь залила половину лица, плечо вывернуто, словно поломанная кукла. Трое — лишь бесчувственные тени у его ног. Взрыв барабанной дроби — Сакура врывается в подвал, ее каблуки звонко отбивают ритм по лужам. — Ты… идиот! Она, словно вихрь, бросается к нему, в руках — верный, старый шарф. Дрожащие пальцы торопливо обматывают его предплечье. — Если ты умрешь… я… — Не дождешься. Он хватает ее за талию здоровой рукой, притягивая к обшарпанной кирпичной стене. Дождь безжалостно хлещет по их лицам — соленые капли, смешанные со слезами. Поцелуй. Сначала — грубый, отчаянный. На его губах — привкус крови, пота и страха. Она кусает его нижнюю губу в ответ — не нежно, а с горечью, в отместку за ее испуг. Он рычит ей в губы, сжимая сильнее. Затем — замедляется. Его язык осторожно касается ее, исследует, дразнит. Она вздрагивает от его прикосновения к зубам. Ее руки тонут в его мокрых от дождя волосах, цепляются за них, словно за спасение. «Я боюсь. Боюсь, что это конец». «Я тоже боюсь. Но если мне суждено умереть — пусть на моих губах останется твой вкус». Он отрывается первым, прижимаясь лбом ко лбу. — Я дрался за тебя. — Тогда живи за меня.

***

«Коноха-Арена». Перерыв. Раздевалка гудит тишиной, лишь изредка прорывается приглушенный рев толпы. Саске съежился на скамье, плечо алеет кровью. Тренер надрывается, распекает, но слова бьются о глухую стену. Дверь распахивается с треском, врывается Сакура, словно вихрь. — Ты не выйдешь. — Я должен. — Тогда… Она приближается, медленно, неумолимо. Пальцы касаются его щеки, невесомо, точно боясь разбить хрупкий сосуд. — Если проиграешь — я уйду. Поцелуй. Не тот, первый, сумбурный порыв. Этот — нежный, исцеляющий. Она касается его губ, обводит шершавый контур в уголке, где засохла кровь. Затем — центр. Медленно, будто запечатывает рану от долгих лет сражений. Он закрывает глаза, утопая в мимолетном блаженстве. Ее губы обжигают теплом. Впервые за годы — он чувствует не всепоглощающую боль, а нечто другое, живое, пробуждающее… Она отстраняется едва заметно. — Иди. И вернись. Нокаут 2 раунд. Адреналин закипает, но в голове — лишь ее вкус. Ее шепот: «Ты сильнее боли». 3 раунд. Яростный хук слева, выверенный до миллиметра. Толпа взрывается оглушительным ревом, но для него сейчас существует лишь тишина и ее обещание. Саске поднимает руку, вкладывая в этот жест всю свою усталость и триумф. На запястье, словно талисман, — ее шарф. Я победил. Но впервые — не ради себя.

***

Пресс-зал гудел. Саске стоял у микрофона, взгляд — сталь. — Я дрался не за титул, — отрезал он, словно высекая слова из камня. — А за кого тогда? — выкрикнул кто-то из толпы. Камера дрогнула и устремилась в первый ряд. Там была Сакура. Взгляд Саске смягчился. Он спрыгнул со сцены, невзирая на вспышки камер. И пошёл к ней. В зале замерли. Поцелуй. Оглушительно-публичный. Его руки крепко обхватили её талию. Её ладони нежно коснулись его шеи. Вспышки, вспышки, вспышки. Пусть снимают. Пусть весь мир увидит. — Ты победил, — прошептала она в его губы. Голос дрожал от эмоций. — Нет, — ответил он, не отрываясь от её губ. — Мы победили.

***

Академия MMA «Учиха». Зал пропах потом и кожей. Год спустя. Саске вешает свои перчатки на гвоздь. Навсегда. Сакура стоит рядом, её глаза сияют. На её пальце поблескивает обручальное кольцо. А под сердцем… там растет их будущий чемпион. — Ты всё ещё не разрешаешь мне драться? — с усмешкой спрашивает Саске. — Только на ринге, — лукаво улыбается Сакура. — А где можно? Она притягивает его к себе. — Дома. С подушками. Поцелуй. Растянутый во времени. Домашний и нежный. Его рука бережно покоится на её животе. Я чувствую слабый толчок. Наш. Она накрывает его ладонь своей. — Он уже дерётся. — Как папа, — с гордостью говорит Саске.