Когда падают стены

День первый Гарри ненавидел больницы. Ненавидел запах зелий, белые стерильные стены, этот звук — постоянное гудение диагностических чар, которое проникало под кожу и оставалось там навсегда. После войны он провел здесь достаточно времени, чтобы возненавидеть каждый уголок Святого Мунго. Но сейчас он даже не замечал ничего вокруг. Только ее. Гермиона лежала на больничной кровати, такая неподвижная, что казалось, время остановилось. Простыни были идеально белыми, слишком белыми, и на их фоне ее лицо выглядело восковым. Мертвым. Гарри сжал кулаки, пытаясь прогнать эту мысль. Не мертвая. Не мертвая. Просто спит. Просто нужно подождать. — Мистер Поттер, — голос целителя Смитсона был осторожным, профессионально сочувствующим. Гарри терпеть не мог этот тон. — Я понимаю, как это тяжело для вас, но вам нужно отдохнуть. Вы здесь уже восемь часов. — Я в порядке. — Вы не в порядке. Посмотрите на себя. Гарри не смотрел. Он знал, что увидит — все то же самое, что видел в зеркале каждое утро после войны. Темные круги под глазами, осунувшееся лицо, взгляд человека, который видел слишком много смертей. — Когда она проснется? — спросил он вместо ответа. Целитель помолчал. Слишком долго помолчал. — Проклятие было очень темным. Мы идентифицировали его как вариант Сектумсемпры, но модифицированной. Оно атакует не только тело, но и магию. Истощает жизненную силу изнутри. — Я знаю, что это такое, — оборвал Гарри. — Я спросил, когда она проснется. — Мы не можем дать гарантий... — Когда. Она. Проснется. Смитсон вздохнул. — Мистер Поттер, нам нужно быть реалистами. Если в течение недели не будет улучшений... — Будут, — Гарри повернулся к нему, и целитель отступил на шаг от выражения его лица. — Будут улучшения. Потому что это Гермиона. Она не сдается. Никогда. — Конечно, — поспешно согласился Смитсон. — Конечно, мы делаем все возможное. Просто... приготовьтесь к любому исходу. На всякий случай. Он вышел, оставив Гарри наедине с Гермионой и этим чертовым жужжанием диагностических чар. Гарри опустился на стул у кровати. Протянул руку, замер на полпути, потом все-таки взял ее ладонь. Холодная. Гермиона всегда была теплой — ее руки, ее объятия, даже ее присутствие рядом согревало. А сейчас... — Эй, — сказал он тихо. — Я знаю, что ты меня слышишь. Знаю, что слышишь, даже если не можешь ответить. Так что послушай. Он сглотнул. Слова застревали в горле, но он заставил себя продолжить. — Ты не можешь вот так взять и уйти. Понимаешь? После всего, через что мы прошли, после Волдеморта и крестражей и всего этого ада — ты не имеешь права просто сдаться. Я знаю, тебе сейчас тяжело. Знаю. Но ты должна бороться. Как всегда. Никакого ответа. Только ровное, едва заметное дыхание. Гарри сжал ее руку сильнее. — Я буду здесь. Обещаю. Не уйду, пока ты не проснешься. Дверь открылась, и вошла Джинни. Рыжие волосы заплетены в косу, в руках пакет с едой. — Гарри, — она подошла, присела рядом на подлокотник его стула. — Ты хоть что-то ел? — Не голоден. — Тебе нужно поесть. — Она протянула ему сэндвич. — Ну же. Если ты сам себя в больницу загонишь, Гермионе от этого лучше не станет. Гарри взял сэндвич, но даже не развернул. Просто положил на колени. Джинни вздохнула. — Как она? — Без изменений. — Целители что-нибудь говорят? — Только то, что нужно ждать. Джинни посмотрела на Гермиону, потом на Гарри. Он даже не заметил ее взгляда — смотрел только на грудь Гермионы, проверяя, поднимается ли она. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. — Может, поедем домой? — осторожно предложила Джинни. — Хоть на пару часов. Примешь душ, поспишь нормально... — Не могу. — Гарри... — Я сказал, не могу! — огрызнулся он, потом сжал переносицу. — Прости. Прости, я не хотел. Просто... не могу. Она одна здесь. — Она не одна. Рядом целители, ее родители приезжали... — Это не то же самое. Джинни замолчала. Потом тихо спросила: — А что то же самое? Гарри не ответил. Сам не знал. Джинни постояла еще немного, потом наклонилась, поцеловала его в макушку. — Хорошо. Останься. Но если что — пиши мне. Я сразу приеду. — Угу. Она ушла, и Гарри снова остался один с Гермионой. С тишиной. С жужжанием чар. С этим липким, удушающим страхом, который сидел в груди и не отпускал. — Не уходи, — прошептал он. — Пожалуйста, не уходи. День второй Ночь прошла в полудреме. Гарри не спал по-настоящему — просто проваливался в короткие забытья, из которых вырывался от любого звука. Каждый раз, открывая глаза, он сразу смотрел на Гермиону, проверял, дышит ли она. Дышала. Пока еще дышала. Утром пришел Рон. Бледный, с красными глазами. Он остановился в дверях, глядя на Гермиону, и Гарри увидел, как дрогнул его подбородок. — Блин, — выдохнул Рон. — Я думал... не знаю, что думал. Что мне показалось. Что все не так плохо. — Все именно так плохо, — Гарри провел рукой по лицу. Щетина кололась — он не брился. Да и какая разница? Рон подошел ближе, опустился на второй стул с другой стороны кровати. — Что говорят целители? — Что проклятие жрет ее изнутри. Что они делают все возможное. — Гарри усмехнулся без юмора. — Дежурные фразы для родственников умирающих. — Не говори так, — оборвал Рон. — Это Гермиона. Она не... — Я знаю! — Гарри вскочил, прошелся по комнате. — Я знаю, что это Гермиона. Я знаю, что она сильная. Но посмотри на нее, Рон! Посмотри! Она даже не двигается! — Гарри... — Должен был быть я, — Гарри остановился у окна, уставился в серое небо за стеклом. — На той миссии. Я должен был пойти, а не она. В тот день произошло за несколько секунд. Гермиона распахнула дверь в заброшенный особняк, палочка наготове. За ней следовали четверо авроров — молодых, еще зеленых, недавно закончивших обучение. Миссия казалась плановой. Очередной сбежавший Пожиратель Смерти, очередная зачистка. Рутина. Никто не ожидал засады. Проклятие вырвалось из темноты — черное, извивающееся, похожее на живую тьму. Гермиона успела оттолкнуть стажера, крикнуть "Назад!", но не успела уклониться. Удар пришелся прямо в грудь. Она даже не закричала. Просто осела на пол, и авроры видели, как темная магия расползается по ее телу паутиной черных вен. Видели, как ее глаза расширились от боли. Как она попыталась что-то сказать — не смогла. К тому времени, как они вынесли ее из особняка и трансгрессировали в Святой Мунго, Гермиона уже не дышала сама. Целители накладывали чары одно за другим, запустили сердце, легкие, но она не приходила в сознание. Темное проклятие — модифицированная версия Сектумсемпры, как позже определили специалисты — вгрызлось глубоко. Оно пожирало не только тело, но и магию. Жизненную силу. Само желание жить. Гарри примчался через двадцать минут после вызова. Влетел в больничное крыло как ураган, с диким взглядом и трясущимися руками. Увидел ее на кровати — бледную, неподвижную, опутанную диагностическими чарами — и что-то сломалось внутри. — Это моя вина, — сказал он главному целителю. — Я должен был пойти на эту миссию. Я настаивал, но она... — Мистер Поттер, — Смитсон остановил его. — Сейчас не время для самобичевания. Мисс Грейнджер нужна вся наша концентрация. — Это была ее работа. Ее дело, — продолжал Рон, выдергивая Гарри из воспоминаний того самого дня. — Плевать. Я мог настоять. Мог пойти вместо нее. — И тогда ты бы лежал на этой кровати, — сказал Рон тихо. — И она бы сидела здесь. Так же, как ты сейчас. Думаешь, ей было бы легче? Гарри сжал кулаки. Нет, конечно не легче. Но хоть он бы не чувствовал себя так... беспомощно. Так бесполезно. Рон встал, подошел к нему, положил руку на плечо. — Она справится. Ты же ее знаешь. Самая упертая ведьма на свете. Просто... нужно время. — А если времени нет? — Тогда мы будем здесь. До конца. Все вместе. Гарри кивнул, не доверяя своему голосу. Они просидели вместе еще час. Рон рассказывал что-то про работу, про магазин близнецов, про обычные, повседневные вещи. Гарри слушал вполуха, держа Гермиону за руку. Он начал привыкать к этому — к ощущению ее холодных пальцев в своих. Словно это была единственная ниточка, связывающая ее с миром живых, и если он отпустит... Не отпустит. Точно не отпустит. Когда Рон ушел, пообещав вернуться вечером, Гарри снова остался один. Солнце медленно ползло по небу. Целители заходили, проверяли показатели, покачивали головами и уходили. Диагностические чары тускнели. Совсем немного, почти незаметно. Но Гарри заметил. — Нет, — прошептал он. — Нет, нет, нет. Ты не можешь. Слышишь меня? Не можешь. Он придвинулся ближе, положил голову на край кровати рядом с ее рукой. — Помнишь, как мы летели на драконе из Гринготтса? — пробормотал он. — Ты вцепилась в меня так, что я думал, ребра сломаешь. А потом, когда мы упали в озеро, ты смеялась. Вся мокрая, с дрожащими губами от холода, но смеялась. И я подумал тогда... подумал, что с тобой я не боюсь ничего. Он замолчал. За окном начало темнеть. — Так что просыпайся. Ладно? Мне без тебя страшно. День третий Джинни пришла утром с чистой одеждой и термосом чая. Гарри переоделся в ванной, посмотрел на себя в зеркало и отвернулся. Выглядел он еще хуже, чем думал. — Выпей чай, — велела Джинни, когда он вернулся. — И съешь хоть печенье. Ты не можешь вот так не есть. — Могу. — Гарри, пожалуйста. Он взял чашку, только чтобы она отстала. Сделал глоток. Обжегся, но даже не поморщился. Джинни села рядом, посмотрела на Гермиону. — Без изменений? — Ага. — А ты с ней разговариваешь? — Иногда. — И что говоришь? Гарри пожал плечами. Не хотел обсуждать это. Не хотел вообще ни с кем разговаривать. Джинни помолчала, потом осторожно спросила: — Может, все-таки пойдем домой...? — Нет. — Гарри, это второй день... — Я знаю, сколько дней! — рявкнул он. Чай расплескался на пол. — Думаешь, я не считаю? Каждую гребаную минуту считаю! Джинни не вздрогнула. Просто смотрела на него спокойно, выжидающе. Гарри выдохнул, опустил чашку. — Прости. Я не хотел на тебя срываться. — Ты в стрессе. Понимаю. — Это не оправдание. — Нет, — согласилась она. — Но я не злюсь. Просто волнуюсь. За тебя. За нее. За... нас. Гарри посмотрел на нее. В ее глазах было что-то, что заставило его насторожиться. — Что ты имеешь в виду? Джинни покачала головой. — Ничего. Неважно. Главное сейчас, чтобы Гермиона поправилась. Она встала, поцеловала его в щеку. Гарри почти не почувствовал. — Я вернусь вечером. Если надумаешь поехать домой хоть на часок — напиши мне. — Ага. Она задержалась в дверях, обернулась. — Гарри... ты знаешь, что я люблю тебя, да? — Знаю, — он заставил себя улыбнуться. — И я тебя люблю. Джинни кивнула и ушла. Гарри снова повернулся к Гермионе. Взял ее руку — холодную, безжизненную. Почему-то слова "я тебя люблю", сказанные Джинни, прозвучали пусто. Формально. Как фраза, которую положено говорить, а не то, что чувствуешь на самом деле. Гарри нахмурился. Это просто стресс. Усталость. Он любит Джинни. Конечно любит. Они вместе уже два года, все прекрасно. Но почему тогда за эти три дня он ни разу не пожелал, чтобы рядом была она, а не... Гарри оборвал эту мысль. Встряхнул головой. Не то. Не сейчас. Сейчас нужно думать о Гермионе, о том, как помочь ей, а не о всякой чепухе. — Знаешь, — сказал он вслух, — Джинни передавала тебе привет. И Рон тоже. Все волнуются. Все ждут, когда ты проснешься. Особенно я. Его голос сорвался на последних словах. — Особенно я жду. Потому что мне без тебя скучно. И страшно. И вообще все не так. Диагностические чары потускнели еще немного. Гарри зажмурился. — Не делай так. Не уходи. Пожалуйста. День четвертый В четыре утра Гарри разбудил кошмар. Он дернулся, вскочил со стула, сердце колотилось где-то в горле. Ему снилось, что диагностические чары гаснут. Совсем. Что Гермиона делает последний вдох, а он даже не успевает сказать... Что сказать? Что он хотел бы ей сказать? Гарри опустился обратно, уткнулся лицом в ладони. Голова раскалывалась. Он не мог нормально думать, все мысли путались, наползали друг на друга. — Мистер Поттер? Гарри поднял голову. В дверях стояла ночная целительница, молодая ведьма с обеспокоенным лицом. — Вы не спите? — Уснул случайно. — Вам нужен нормальный сон. Хотите, я дам зелье... — Не надо. Я в порядке. Она явно хотела поспорить, но промолчала. — Как минимум выпейте воды. И вот, — она протянула ему плитку шоколада. — Съешьте. От сахара мозги лучше работают. Гарри взял шоколад просто чтобы она отстала. Развернул. Откусил кусочек. И вспомнил. Гермиона, дающая ему шоколад после дементоров. Гермиона, делившаяся последним куском в палатке, когда еды почти не было. Гермиона, улыбающаяся ему сквозь усталость и страх. Кусок застрял в горле. Целительница ушла. Гарри доел шоколад, не чувствуя вкуса. — Помнишь, как я учил тебя Патронусу? — спросил он у неподвижной Гермионы. — Ты злилась, что у меня получается, а у тебя нет. А потом все-таки получилось, и ты была такая довольная. Твоя выдра прыгала вокруг, а ты смеялась. Он провел большим пальцем по ее костяшкам. — Я не видел твой Патронус уже давно. Покажешь, когда проснешься? К обеду пришел Рон. И Джинни. Втроем они сидели в тесной палате, и Гарри вдруг остро почувствовал, что ему... неуютно. Что он хочет остаться с Гермионой один. Это же эгоистично. Рон ей друг не меньше. И Джинни тоже. У него нет права требовать, чтобы они ушли. Но он хотел. Хотел, чтобы ушли. Чтобы оставили его и Гермиону наедине. — Ты бы хоть поспал нормально, — заметил Рон, изучая его лицо. — Выглядишь как инфернал. — Спасибо, друг. — Серьезно, Гарри. Поехали домой. Пару часов, душ, кровать... — Нет. — Я могу остаться с ней, — предложила Джинни. — Посижу, пока ты отдохнешь. — Я сказал нет! Они оба замолчали. Гарри стиснул зубы, чувствуя, как напряжение накапливается в плечах, в шее, в каждой мышце. — Извини, — выдавил он. — Просто... не могу. Должен быть здесь. — Почему? — тихо спросила Джинни. — Потому что. — Это не ответ. — Других у меня нет. Джинни посмотрела на Рона. Тот пожал плечами. — Ладно, — сказала она ровным голосом. — Как скажешь. Но мы с Роном принесли еды. Нормальной еды, не больничной. Будешь есть. Это было не предложение, а требование. Гарри кивнул, слишком уставший, чтобы спорить. Они ели молча. Точнее, Рон и Джинни ели. Гарри проталкивал еду в себя силой воли, не чувствуя вкуса. А потом Рон случайно задел локтем стакан Гермионы. Стакан упал, покатился к краю тумбочки. Гарри поймал его раньше, чем успел подумать. Аккуратно поставил обратно. — Рефлексы у тебя все еще те же, — хмыкнул Рон. — Ага. Но Гарри смотрел на стакан. На воду в нем. Вода для Гермионы, которую она не может выпить. Которую, может, никогда не выпьет. В груди что-то сжалось. — Мне надо... — он встал резко, чуть не опрокинув стул. — Выйду на минуту. Подышать. Он вышел в коридор, прошел до конца, уперся лбом в холодную стену. Дышать было тяжело. Слишком тяжело. Воздуха не хватало, хотя его было полно. Что с ним? Почему он так реагирует? Это просто стакан. Просто вода. Ничего особенного. Но Гермиона не может пить. Не может есть. Не может открыть глаза, улыбнуться, сказать что-то умное или смешное. Может вообще никогда не сможет. Гарри сжал кулаки. Ногти впились в ладони. Он не может ее потерять. Не может. Это невыносимо — даже думать об этом. Почему невыносимо? Почему так больно? Потому что она друг. Лучший друг. Да. Конечно. Только поэтому. Гарри оттолкнулся от стены, вернулся в палату. Рон с Джинни сидели тихо, явно ждали его. — Все нормально, — соврал Гарри. — Просто душно было. Они не поверили. Но спорить не стали. День пятый Родители Гермионы приехали рано утром. Мистер Грейнджер был бледным и молчаливым. Миссис Грейнджер плакала. Гарри встал, уступая им место у кровати. Ему хотелось остаться, но он понимал — они родители. У них больше прав. Он вышел в коридор. Прислонился к стене. Закрыл глаза. Через десять минут к нему подошел мистер Грейнджер. — Гарри, — голос был хриплым. — Спасибо, что был с ней все это время. — Мне не за что благодарить. — Целители говорят, ты не уходил ни на минуту. — Мистер Грейнджер положил руку ему на плечо. — Это много значит. Для нее. Для нас. Гарри кивнул, не доверяя голосу. — Она сильная, — продолжил отец Гермионы. — Всегда была сильной. С детства. Когда другие дети плакали из-за ерунды, она просто вставала и шла дальше. — Знаю, — прошептал Гарри. — Она справится. Должна справиться. Потому что у нее впереди вся жизнь. Муж, дети, карьера... — голос мистера Грейнджера дрогнул. — Она не может вот так уйти. Муж. Дети. Гарри представил Гермиону с кем-то другим. С каким-то мужчиной. Представил, как она смеется над его шутками, как он целует ее... В животе все скрутилось в тугой узел. Что за глупость? Конечно, у Гермионы будет семья. Она этого заслуживает. Счастья, любви, всего того, чего не было у них во время войны. Почему же тогда от этой мысли тошнит? — Гарри? — мистер Грейнджер заглянул ему в лицо. — Ты в порядке? — Да. Просто устал. — Иди, отдохни. Мы посидим с ней. Гарри хотел возразить. Но кивнул. Вернулся в палату только затем, чтобы взять куртку. Миссис Грейнджер сидела у кровати, держала руку дочери, плакала беззвучно. Гарри почувствовал, как что-то ломается внутри. — Я скоро вернусь, — сказал он. Не им — Гермионе. Вышел. Прошел по коридорам Святого Мунго. Вышел на улицу. Лондон был шумным, живым. Люди спешили по своим делам, смеялись, разговаривали. Жизнь продолжалась. А Гермиона лежала в больнице, умирая. Гарри дошел до ближайшего парка. Сел на скамейку. Уставился в никуда. Пять дней. Только пять дней, а кажется, прошла вечность. Он уже почти забыл, как это — жить нормально. Ходить на работу, ужинать с Джинни, смотреть квиддич по выходным. Все это казалось таким далеким. Нереальным. Реальной была только больничная палата. Белые стены. Жужжание чар. Холодная рука в его ладони. Гарри закрыл лицо руками. Он не может так дальше. Не может. Это слишком. Слишком больно, слишком страшно. Но и уйти не может. Даже мысли такой нет. Почему? Почему он так привязан? Почему не может отпустить? Она друг. Лучший друг. Самый близкий человек после... после... После кого? Гарри замер. После Джинни, конечно. Джинни — его девушка. Его... будущая жена, может быть. Они об этом не говорили, но все к этому шло. Так почему тогда он не может вспомнить, когда в последний раз думал о Джинни? Не о ней, рядом стоящей, а о ней самой? Почему все мысли только о Гермионе? Гарри встал резко. Нет. Это просто стресс. Просто страх потерять подругу. Ничего больше. Он вернулся в больницу. Родители Гермионы все еще были там. — Мы поедем в отель, — сказала миссис Грейнджер, когда он вошел. — Вернемся завтра. Ты... останешься с ней? — Да, — ответил Гарри без колебаний. — Конечно останусь. Они ушли. Гарри сел на свое место, взял руку Гермионы. — Я вернулся, — прошептал он. — Видишь? Я всегда возвращаюсь к тебе. День шестой Ночь была худшей из всех. Гарри не мог заснуть даже урывками. Просто сидел и смотрел на диагностические чары. Они продолжали тускнеть. Медленно, но верно. Время уходило. У Гермионы заканчивалось время. К утру главный целитель собрал консилиум. Пять человек в белых мантиях обступили кровать Гермионы, накладывали диагностики, совещались вполголоса. Гарри стоял в углу, сжимая руки в кулаки так сильно, что костяшки побелели. — Мистер Поттер, — позвал его Смитсон. — Нам нужно поговорить. — Она умирает, да? — Гарри удивился тому, как спокойно прозвучал его голос. — Можете не смягчать. — Проклятие прогрессирует быстрее, чем мы предполагали. Если в течение суток не будет улучшений... — Смитсон помолчал. — Нам нужно связаться с ее родственниками. Обсудить... последующие действия. — Какие последующие действия? — голос Гарри стал жестким. — Вы собираетесь отключить чары? — Если организм перестанет функционировать самостоятельно... — Нет. — Мистер Поттер... — Я сказал нет! — Гарри шагнул вперед, и целители инстинктивно отступили. — Вы не имеете права! Она еще жива, она борется! — Она в коме уже шесть дней, — мягко сказал Смитсон. — И с каждым часом ее состояние ухудшается. Мы понимаем, как вам тяжело, но иногда нужно... — Заткнитесь, — прошипел Гарри. — Просто заткнитесь и делайте свою работу. Спасайте ее. — Мы делаем все возможное. — Тогда делайте невозможное! — Гарри понимал, что срывается, что это бесполезно, но не мог остановиться. — Вы же волшебники, черт возьми! Придумайте что-нибудь! Смитсон посмотрел на него с сочувствием, которое было хуже любой жалости. — Иногда даже магия бессильна. Нам очень жаль. Они вышли, оставив Гарри наедине с его яростью, страхом и Гермионой. Он подошел к кровати. Опустился на колени рядом с ней. — Не слушай их, — прошептал он. — Они ничего не понимают. Ты можешь. Ты всегда можешь то, что другим не под силу. Помнишь, как ты в одиннадцать лет чинила мои очки? Как варила оборотное зелье во втором классе? Как ломала проклятие за проклятием, когда мы искали крестражи? Он взял ее руку, прижал к своей щеке. — Ты самая сильная ведьма, которую я знаю. Самая умная. Самая храбрая. И ты не можешь меня бросить. Не сейчас. Не вот так. В дверь постучали. Гарри не обернулся. — Гарри? — голос Джинни. — Можно войти? — Нет. Она вошла все равно. Подошла, встала рядом. — Целители сказали... — начала она. — Знаю, что сказали. — Гарри, может, тебе действительно стоит отдохнуть. Поехать домой. Я останусь с ней... — Зачем ты здесь? — спросил он, все еще не глядя на нее. — Что? — Зачем ты здесь, Джинни? — Гарри медленно повернул голову. — Почему пришла? — Потому что я волнуюсь. За Гермиону. За тебя. — За меня, — повторил он. — Ты волнуешься за меня. А где ты была вчера? Позавчера? Джинни сжала губы. — У меня была тренировка. Матч. Я не могу бросить команду... — Конечно не можешь, — Гарри встал, и Джинни попятилась от выражения его лица. — У тебя важные дела. Квиддич, карьера. А тут просто умирает человек. Пустяки, правда? — Это не честно! — вспыхнула Джинни. — Не смей говорить так, будто мне все равно! Гермиона моя подруга! — Подруга, — эхом отозвался Гарри. — Да. Подруга. А для меня она... Он осекся. Что? Что она для него? — Она что? — тихо спросила Джинни. — Договаривай, Гарри. — Она важна, — выдавил он. — Очень важна. — Важнее меня? Вопрос повис в воздухе. Гарри смотрел на Джинни и не мог ответить. Потому что знал правду. И боялся ее признать. — Я так и думала, — Джинни кивнула, губы дрожали. — Знаешь, Полумна сказала мне на днях странную вещь. Сказала, что видит нити между людьми. Нити любви, привязанности. И что между тобой и Гермионой нить такая яркая, что ее не увидеть невозможно. — Полумна говорит много чего... — Я не поверила тогда! — перебила Джинни. — Потому что ты со мной. Потому что мы вместе уже два года. Но теперь... теперь я вижу. Она обхватила себя руками. — Ты смотришь на нее так, как никогда не смотрел на меня. Даже сейчас, когда она без сознания. Ты рядом с ней каждую секунду. Ты не ешь, не спишь, не живешь, пока она вот так. И я... я не нужна тебе здесь. Правда? — Джинни... — Скажи честно. — Она подняла на него глаза, полные слез. — Ты любишь ее? Гарри открыл рот. Закрыл. Мир качнулся. — Я... — слова застряли. — Не знаю. — Не знаешь, — повторила Джинни. — Или боишься признать? — Она моя лучшая подруга. Мы прошли через ад вместе. Конечно я... — Это не ответ! — крикнула Джинни. — Гарри, мне нужна правда! Не оправдания, не объяснения. Правда. Ты влюблен в Гермиону? — Нет! — вырвалось у него. — Нет, это... это не так. Я просто боюсь ее потерять. Это страх, стресс, я не контролирую эмоции... — Ты врешь, — прошептала Джинни. — Себе врешь. И мне. Она вытерла слезы, выпрямилась. — Я устала, Гарри. Устала ждать, когда ты посмотришь на меня так же. Устала быть второй. Потому что даже если Гермиона... — голос дрогнул. — Даже если она не выживет, ты все равно будешь любить ее. Будешь сравнивать меня с ней. И я никогда не буду достаточно хороша. — Это не правда. Джинни, я люблю тебя... — Нет, — она покачала головой. — Ты любишь идею меня. Спокойствия, которое я даю. Но это не настоящая любовь, Гарри. Настоящая любовь — это то, что ты чувствуешь, глядя на нее. Она развернулась к двери. — Джинни, постой... — Мы закончили, — сказала она, не оборачиваясь. — Я не хочу драться за тебя. Не хочу быть запасным вариантом. Надеюсь... надеюсь, она проснется. И надеюсь, ты найдешь смелость быть честным. С ней. И с собой. Дверь закрылась. Гарри стоял посреди палаты, чувствуя, как мир рушится. Она ушла. Джинни ушла. И он должен был чувствовать боль, отчаяние, желание вернуть ее. Но чувствовал только... облегчение. И это было хуже всего. День шестой, продолжение Гарри сидел на полу, прислонившись к стене. Не знал, сколько прошло времени с ухода Джинни. Час? Два? Не важно. Он смотрел на Гермиону и пытался понять, что с ним происходит. Джинни права. Конечно, права. Он настолько зациклился на Гермионе, что забыл обо всем остальном. О девушке, о работе, о нормальной жизни. Но это же естественно, правда? Друг в коме. Друг умирает. Конечно он зациклился. Только дело не в дружбе, прошептал предательский голос в голове. Ты знаешь, что не в ней. Гарри зажмурился. Хорошо. Хорошо, пусть. Что если он попробует быть честным? Хотя бы с самим собой? Что он чувствует к Гермионе? Страх потерять. Паника от мысли о мире без нее. Желание быть рядом каждую секунду. Неспособность отпустить ее руку даже на минуту. Это дружба? Гарри вспомнил Рона. Тоже лучшего друга. Человека, с которым он прошел через войну. Которого любит как брата. Представил Рона на этой кровати. Было бы страшно. Больно. Он бы тоже не отходил, навещал бы каждый день. Но не так. Не вот так, когда невозможно дышать от ужаса. Когда каждая секунда — это пытка. Гарри открыл глаза. Посмотрел на Гермиону. На ее лицо, бледное на белой подушке. На россыпь веснушек на носу, которые он мог бы нарисовать по памяти. На губы, которые он видел тысячу раз, но почему-то только сейчас заметил, какие они... красивые. Его сердце пропустило удар. Нет. Нет, нет, нет. Не сейчас. Это не может быть сейчас. Но его накрывало. Медленно, неотвратимо. Как волна, от которой некуда бежать. Он вспомнил ее смех. Тот самый, искренний, когда она запрокидывала голову и смеялась всем существом. Когда казалось, что мир становится ярче от одного этого звука. Вспомнил, как она обнимала его после победы над Волдемортом. Крепко, отчаянно, и он чувствовал, как она дрожит. Как вцепляется в него, словно боится отпустить. И он не хотел, чтобы она отпускала. Вспомнил тысячи мелочей. Как она поправляла волосы, когда нервничала. Как кусала губу, обдумывая что-то сложное. Как смотрела на него иногда — долгим, странным взглядом, от которого что-то переворачивалось внутри. Он думал, это просто беспокойство. Забота подруги. Но что если... Что если это было то же самое, что чувствовал он? Прямо сейчас, сидя на полу больничной палаты? — Господи, — прошептал Гарри. Руки тряслись. Сердце билось так громко, что казалось, сейчас вырвется. Он встал. Подошел к кровати. Опустился на стул. Взял ее руку. И признался. Себе. Только себе. Он любит ее. Не как подругу. Он любит Гермиону Грейнджер так, что это разрывает его на части. Любит ее смех, ее ум, ее силу. Любит то, как она всегда — всегда — была рядом. Даже когда все рушилось, даже когда он был невыносим. Любит ее всю. Целиком. Безоговорочно. И он идиот. Полный, законченный идиот, потому что понял это только сейчас. Когда она лежит здесь, умирая, и он не может ничего сделать. Гарри уронил голову на край кровати. Слезы жгли глаза, но он не дал им пролиться. — Прости, — прошептал он. — Прости, что такой тупой. Что понял так поздно. Что потратил два года на не того человека. Он сжал ее руку сильнее. — Но ты должна вернуться. Слышишь? Должна проснуться, чтобы я мог сказать тебе. Чтобы я мог... господи, Гермиона, больше всего на свете я хочу тебя поцеловать. Один раз. Хоть один раз, чтобы ты знала. Диагностические чары мерцали тускло. Почти погасли. — Пожалуйста, — голос сорвался. — Не уходи. Я люблю тебя. Понимаешь? Люблю. И не могу без тебя. Совсем не могу. Тишина. Только жужжание магии и редкие звуки из коридора. Гарри закрыл глаза. И молился. Впервые за много лет — молился. День седьмой Утро пришло серое, дождливое. Гарри не заметил. Он сидел на своем месте, держа Гермиону за руку, и больше ничего не имело значения. Целители заходили каждый час. Проверяли показатели. Качали головами. — Еще несколько часов, — сказал Смитсон тихо. — Максимум день. Вы должны быть готовы, мистер Поттер. Гарри не ответил. Просто продолжал смотреть на Гермиону. Рон пришел в обед. Один. Без Джинни. — Она рассказала мне, — сказал он, садясь напротив. — Про то, что между вами произошло. — Угу. — Это правда? То, что она сказала? Что ты... — Да, — Гарри посмотрел на него. — Да, это правда. Я люблю Гермиону. Рон молчал долго. Потом кивнул. — Я знал. — Что? — Ну, не знал точно, — Рон потер затылок. — Но подозревал. Давно. Ты... ты всегда смотрел на нее иначе. Не так, как на Джинни. И когда мы расстались с Гермионой... после войны... я думал, вы будете вместе. — Мы не были... — Я знаю. Вы оба слишком тупые, чтобы признаться, — Рон усмехнулся без веселья. — Я злился тогда. Думал, что вы за моей спиной... но потом понял. Вы просто не видели. Оба. Гарри опустил голову. — Я встречался с твоей сестрой два года. Два года врал и ей, и себе. — Не специально, — Рон пожал плечами. — Ты правда думал, что любишь ее. И, может, любил. По-своему. Но это была не та любовь. — А какая та? Рон посмотрел на Гермиону. — Та, из-за которой ты шесть дней не отходишь от больничной кровати. Та, из-за которой ты забываешь есть, спать, жить. Та, при мысли о потере которой ты разваливаешься на части. Гарри сглотнул. — Я облажался, Рон. Во всем облажался. — Ага, — согласился Рон. — Конкретно. Но еще можешь исправить. Если она... Он не закончил. Не нужно было. Если она проснется. Рон ушел через час. Пообещал вернуться вечером. Гарри остался один. Он придвинулся ближе к Гермионе. Убрал прядь волос с ее лба. Коснулся щеки. — Помнишь бал в четвертом классе? — прошептал он. — Ты пришла с Крамом, и я... я смотрел на тебя весь вечер. На твое платье, на то, как ты улыбалась. И что-то сжималось в груди. Я думал, это просто удивление. Что моя подруга вдруг стала такой... красивой. Он провел большим пальцем по ее костяшкам. — А потом, в палатке. Когда Рон ушел. Ты танцевала со мной. Под радио. И я подумал — это самый правильный момент в моей жизни. Ты в моих руках, близко, и мне не страшно. Совсем не страшно. Его голос дрожал. — Я должен был понять тогда. Должен был поцеловать тебя, признаться, сделать хоть что-то. Но я идиот. Полный идиот. Диагностические чары почти погасли. Еще чуть-чуть, и их не будет совсем. Гарри положил голову рядом с ее рукой на кровать. — Если ты не вернешься... — начал он и остановился. Не мог продолжить. Слишком больно. Но заставил себя. — Если ты не вернешься, я не переживу. Понимаешь? Не хочу жить в мире без тебя. Не хочу просыпаться и не слышать, как ты говоришь мне, что я тупой. Не хочу не видеть твою улыбку, твои глаза, то, как ты кусаешь губу... Слезы текли, и он больше не сдерживал их. — Прошу тебя. Вернись ко мне. Дай мне шанс. Шанс все исправить, сказать правду, быть с тобой так, как надо. Как ты заслуживаешь. Он поднял ее руку к губам. Поцеловал. Замер так, зажмурившись, моля всех богов, в которых не верил. И вдруг... Пальцы дрогнули. Едва заметно. Но дрогнули. Гарри замер. Сердце остановилось. — Гермиона? Еще одно движение. Сильнее. Диагностические чары вспыхнули. Тускло, но ярче, чем секунду назад. — Гермиона! — Гарри вскочил. — Черт, кто-нибудь! Целитель! Быстрее! Он нажал на магический вызов. Через секунды в палату ворвалась толпа людей в белом. — Отойдите, мистер Поттер! — Но она... — Отойдите! Гарри отступил, прижался к стене. Смотрел, как целители кружат вокруг кровати, накладывают чары, проверяют что-то. — Магический уровень растет! — Пульс стабилизируется! — Мозговая активность усиливается! Смитсон обернулся к Гарри. На его лице было что-то похожее на изумление. — Она выходит из комы, — сказал он. — Мерлин милостивый, она реагирует. Гарри не мог дышать. Не мог двигаться. — Мисс Грейнджер? — Смитсон наклонился над ней. — Если вы меня слышите, попробуйте пошевелить пальцами. Долгая секунда. Потом — пальцы дернулись. — Отлично! Превосходно! — Смитсон посмотрел на коллег. — Начинайте восстановительные процедуры. Быстро! Гарри смотрел, как они колдуют, накладывают чары одно за другим. Диагностические огоньки разгорались все ярче. Гермиона была жива. Возвращалась. Он прикрыл лицо руками и позволил себе наконец-то разрыдаться. Пробуждение Гермиона открыла глаза медленно. Сначала левый, потом правый. Мир был размытым, нечетким, полным яркого света, который резал глаза как ножом. Она попыталась вдохнуть глубже — легкие сопротивлялись, тело было тяжелым, чужим. Рот пересох до боли. Где она? Обрывки памяти. Миссия. Старый особняк. Темное проклятие, летящее прямо в нее. Боль — такая острая, что она даже не успела закричать. Потом — темнота. Долгая, липкая темнота. Но не совсем пустая. Там был голос. Знакомый, родной голос, который тянул ее назад. Который не давал уплыть совсем. Гарри. Гермиона попыталась пошевелиться. Пальцы послушались с трудом. Ноги будто налились свинцом. — Мисс Грейнджер? — чье-то лицо возникло в поле зрения. Пожилой волшебник в белой мантии. — Вы меня слышите? Она попыталась кивнуть. Получилось что-то невнятное. — Превосходно. Не пытайтесь говорить пока. Вы были в коме семь дней. Ваше тело ослаблено, магия истощена. Но вы идете на поправку. Семь дней. Господи. Семь дней. Целитель говорил что-то еще — про восстановление, про зелья, про то, что нужно время. Гермиона слушала вполуха. Потому что за его спиной, в углу палаты, стоял Гарри. Он выглядел ужасно. Осунувшийся, бледный, с темными кругами под глазами. Одежда помятая, щетина на щеках. Выглядел так, будто сам только что с того света вернулся. Но глаза... глаза горели так, что перехватило дыхание. Он смотрел на нее, как будто она — единственное, что имеет значение в этом мире. — Гар... — Гермиона попыталась заговорить. Голос вышел хриплым, чужим. — Гарри... Целитель обернулся. — Мистер Поттер здесь. Он не отходил от вас все это время. Все это время. Семь дней. — Дайте им минуту, — тихо сказал Смитсон коллегам. — Они заслужили. Целители вышли. Дверь закрылась. Гарри не двигался. Просто стоял и смотрел на нее, будто боялся, что она исчезнет. — Гарри, — позвала его Гермиона тихо. Он сделал шаг. Еще один. Подошел к кровати, опустился на стул. Протянул руку — остановился на полпути. — Можно? — спросил он хрипло. Гермиона кивнула, не понимая, о чем он. Гарри взял ее руку. Осторожно, будто она из стекла. Сжал пальцами. И она почувствовала. Это прикосновение. Знакомое. Постоянное. — Ты, — выдохнула она. — Это был ты. Все время. — Что? — Гарри наклонился ближе. — В темноте, — слова давались с трудом, но она заставила себя продолжить. — Я была в темноте. Такой холодной, пустой. Но там был твой голос. И кто-то держал меня за руку. Я думала, мне кажется. Что это просто... желание. Чтобы ты был рядом. Гарри зажмурился. Дыхание сбилось. — Я был рядом, — прошептал он. — Каждую секунду. Не отходил ни на минуту. — Правда? — Правда. Гермиона посмотрела на него. На осунувшееся лицо, на красные глаза, на руку, которая дрожала, сжимая ее пальцы. — Ты плохо выглядишь, — сказала она, и губы дрогнули в слабой улыбке. — Когда ты последний раз спал? Гарри всхлипнул — или засмеялся, она не поняла. — Не помню. Не важно. — Важно. Тебе нужно... — Гермиона, — оборвал он. — Пожалуйста, помолчи хоть минуту. Она замолчала, удивленная. Гарри провел рукой по лицу. Выдохнул. Посмотрел на нее так, что сердце забилось быстрее. — Я думал, что потеряю тебя, — сказал он тихо. — Каждый день, каждый час думал, что вот оно. Что ты уйдешь, и я не успею... не успею сказать... Он сглотнул. — Я хотел сказать много чего. Но даже не знал, что именно. Просто понимал, что если ты не проснешься, я... я не справлюсь. Вообще не справлюсь. Гермиона смотрела на него широко распахнутыми глазами. Что-то менялось. В его голосе, в выражении лица, в том, как он смотрел на нее. — В коме, — медленно сказала она, — мне казалось, что ты говорил... что-то странное. Но я думала, мне бредит. Что я выдумываю то, что... Она осеклась, покраснев даже сквозь бледность. — Что ты выдумываешь? — тихо спросил Гарри. Гермиона отвела взгляд. Не могла смотреть на него, когда говорила это. — Мне казалось, что ты говорил... что любишь меня. Тишина. Долгая, тягучая. Гермиона закусила губу. Конечно, ей показалось. Бред умирающего мозга. Гарри с Джинни, они счастливы, а она просто... — Не показалось, — сказал Гарри. Гермиона резко повернула голову. Он смотрел на нее, и в его глазах было столько эмоций, что у нее перехватило дыхание. — Что? — Я говорил, — Гарри сжал ее руку сильнее. — Я говорил, что люблю тебя. Потому что это правда. Мир накренился. — Но ты... Джинни... — Мы расстались. — Голос Гарри был спокойным, хотя руки дрожали. — Два дня назад. Она поняла раньше меня. Что я... что я не могу любить ее, когда люблю кого-то другого. — Гарри... — Гермиона не знала, что сказать. Мозг отказывался работать. — Ты не в себе. Это стресс, ты... — Гермиона, заткнись, — повторил он, но уже с дрожащей улыбкой. — Пожалуйста. Дай мне договорить, пока я не передумал. Она замолчала. Гарри взял ее руку обеими ладонями. Наклонился ближе. — Я понял это, когда думал, что теряю тебя. Нет, не так. Я понял, что понял это давно, просто был слишком тупым, чтобы признать. Ты всегда была рядом. Всегда. Даже когда Рон ушел, даже когда все рушилось — ты оставалась. И я думал, это просто дружба. Самая крепкая, самая важная дружба. Он усмехнулся. — А потом ты лежала здесь, и я не мог дышать. Не мог думать ни о чем, кроме тебя. Не мог отпустить твою руку даже на секунду. И когда целители сказали, что времени почти не осталось... Голос сорвался. — Я понял, что больше всего на свете хочу тебя поцеловать. Хоть раз. Хоть одним глазком увидеть, что ты смотришь на меня не как на друга. Что у нас мог бы быть шанс. Слезы текли по щекам Гермионы. Она не могла их остановить. — Ты... ты правда это говоришь? — Правда, — прошептал Гарри. — Я люблю тебя, Гермиона. Люблю твой смех, твой ум, то, как ты всегда меня поправляешь. Люблю то, что ты единственная, кто видит во мне не Мальчика-Который-Выжил, а просто... меня. Он поднял ее руку к губам. Поцеловал костяшки пальцев. — Я не прошу тебя ответить сейчас. Не прошу ничего. Просто... просто хотел, чтобы ты знала. Что я люблю тебя. И что если у нас будет хоть малейший шанс, я... — Я тоже люблю тебя, — выпалила Гермиона. Гарри замер. — Что? — Я тоже люблю тебя, — повторила она, слезы лились потоком. — Столько лет люблю. Думала, ты никогда не узнаешь. Что буду смотреть, как ты счастлив с Джинни, и это будет... правильно. Потому что ты заслуживаешь счастья. — Гермиона... — Но в темноте, — продолжила она сквозь всхлипы, — когда я слышала твой голос... я так хотела вернуться. Так сильно хотела еще раз увидеть тебя. Сказать тебе все. Даже если бы ты не ответил взаимностью, даже если бы просто оттолкнул... Гарри встал резко. Наклонился над ней. — Можно? — спросил он хрипло. — Можно я тебя поцелую? Гермиона не могла говорить. Просто кивнула.Гарри придвинулся ближе. Осторожно, нежно коснулся губами ее губ. И мир вспыхнул. Это был не страстный поцелуй. Не отчаянный. Просто... правильный. Как будто все встало на свои места. Как будто вся вселенная выдохнула с облегчением. Гермиона подняла слабую руку, коснулась его щеки. Почувствовала влагу. Он плакал. Они оба плакали. Гарри оторвался, прижался лбом к ее лбу. — Не уходи больше, — прошептал он. — Обещай. Никогда больше не уходи. — Обещаю, — прошептала в ответ Гермиона. — Обещаю, Гарри. Они просто дышали вместе, держась друг за друга, как будто боялись отпустить. В дверь постучали. Осторожно, деликатно. — Мистер Поттер? — голос Смитсона. — Нам нужно провести еще несколько процедур. Гарри выпрямился, но не отпустил руку Гермионы. — Я останусь, — сказал он. — Если можно. — Конечно. Целители вернулись, начали колдовать. Гарри сидел рядом, держа Гермиону за руку, и не сводил с нее глаз. А она смотрела на него и улыбалась. Впервые за семь дней — улыбалась. Три недели спустя Гермиону выписали в солнечный день. Она шла по коридорам Святого Мунго, опираясь на Гарри, и чувствовала, что готова взлететь. Три недели восстановления. Три недели, полные зелий, процедур и бесконечных визитов целителей. Но также — полные Гарри. Он приходил каждый день. Каждый божий день. Приносил книги, рассказывал новости, просто сидел рядом и держал ее за руку. И каждый раз, уходя, целовал ее. Осторожно, нежно, как будто она все еще могла сломаться. — Готова увидеть мир? — спросил он, когда они вышли на улицу. — Готова, — Гермиона подняла лицо к солнцу. — Господи, как же я скучала по солнцу. — А я скучал по тебе, — Гарри обнял ее за плечи. — Даже когда ты была рядом. Она рассмеялась. — Это не имеет смысла. — Имеет. — Он остановился, повернул ее к себе. — Имеет полный смысл. Потому что, пока ты не вернулась по-настоящему, это была не ты. А я скучал именно по тебе. По твоему голосу, смеху, тому, как ты закатываешь глаза на мои глупости. — Ты правда собираешься быть таким сентиментальным постоянно? — Ага, — Гарри усмехнулся. — Привыкай. — Ужасно, — Гермиона встала на цыпочки, поцеловала его. — Просто кошмар. Они шли по Лондону рука об руку, и Гермиона не могла перестать улыбаться. Впереди была целая жизнь. Работа, друзья, семья. Обычные, повседневные вещи. Но теперь — вместе. Наконец-то вместе. И это было лучшее, что могло с ними случиться.