Неизлечимая болезнь / Хроническая болезнь

В эту ночь Чу Цюбай так и не сомкнул глаз. Чу Цзянлай оставил его в комнате одного, закрыл дверь и ушёл. В три двадцать восемь утра он снова вошёл, с ящиком инструментов в руках. Заблокировал все окна, снял ручки и в завершение оставил Чу Цюбаю котёнка, того самого, что сладко спал, раскинувшись на спине со всеми четырьмя лапами вверх. Он боялся, что Чу Цюбай наложит на себя руки. Поэтому и перекрыл все выходы. Но Чу Цзянлай не понимал, что Чу Цюбай попал в ловушку ещё в тот день, когда он сам поцеловал его. Сбежать мужчина уже не мог. Утром, в девять тридцать, Сяо Чу проснулся, лениво потянулся и, увидев неподвижную фигуру у края кровати, удивлённо мяукнул. Чу Цюбай молча смотрел в окно. Тогда кот подошёл сам, выпрашивая ласку, и начал тереться о шёлковый ночной халат цвета павлина. Мужчина опустил голову и протянул руку, чтобы погладить его по спине. В этот момент дверь снова открылась, так внезапно и быстро, что возникло подозрение: Чу Цзянлай, возможно, всю ночь простоял за ней и не уходил. — Доброе утро, брат Цюбай. Услышав это обращение, бледное, угасшее лицо Чу Цюбая побелело ещё больше, будто его опалили. Рука, ласкавшая кота, резко и тяжело отдернулась. Когда-то эти слова обладали мягкой, почти волшебной силой. Какое бы решение ни созрело в тишине души Чу Цюбая, какие бы усилия он ни прилагал, стоило Чу Цзянлаю потянуть его за руку и тепло, по-домашнему назвать «братом Цюбаем», как все страхи, сомнения и решимость мгновенно рушились и исчезали, превращаясь в бесчисленные, висящие на сердце нежные чувства. Но сегодня в сердце Чу Цюбая было пусто. Никакого тепла он не чувствовал, напротив, внутри похолодело. В комнате было жарко, все двадцать семь градусов, но он лишь плотнее запахнул полы халата. Тёмно-серые глаза медленно, с трудом поднялись и встретились с прямым, открытым взглядом Чу Цзянлая. У Чу Цзянлая было красивое лицо и пара необыкновенно ярких глаз. Говорят, глаза тоже орган любви. Их главное предназначение смотреть с нежностью и мучиться от бессонницы. Кажется, это правда. Сегодняшний Чу Цзянлай казался не таким, как обычно, чуть менее собранным, в его взгляде сквозила настороженность и неуверенность. Но глаза по-прежнему сияли. Он и вправду был создан для того, чтобы смотреть с нежностью. А всю его бессонницу мог бы взять на себя Чу Цюбай. Он отлично умел не спать. Умел лежать с открытыми глазами, проживая каждую пустую и безрадостную ночь. Умел в глубокой ночной тишине снова и снова разглядывать своё подлинное, жалкое нутро. Чу Цюбай когда-то думал, что в объятиях Чу Цзянлая есть уголок, принадлежащий только ему, вечный день, где всегда горит свет. И лишь сегодня он наконец увидел ясно, это была всего лишь иллюзия нежности, искусно сотканная ложь. С тех пор, как наступала ночь, он больше не мог удержать тот день в своём углу. Оставалось лишь сидеть и ждать рассвета, отказываясь от несбыточных грёз, и вместо этого думать о тех коротких обманах и вечных предательствах. — Брат Цюбай, завтрак готов, — присел на корточки Чу Цзянлай. Голос его был удивительно мягким. Но Чу Цюбая это почему-то заставило вздрогнуть и окаменеть. Сяо Чу мяукнул пару раз, спрыгнул с кровати, нежно потёрся о ноги Чу Цзянлая, а потом вдруг перекатился на спину, раскинул все четыре лапы вверх и подставил живот. Взгляд его был полон гордости и одобрения, будто он очень надеялся, что Чу Цюбай подойдёт и погладит его драгоценное пузико. Чу Цзянлай, всё так же сидя на корточках, был намного выше кота, но смотрел с тем же мягким, томным, полным ожидания выражением. Будто тоже ждал, что Чу Цюбай протянет руку и погладит его по голове или по щеке. Но Чу Цюбай не сделал этого. Он встал и молча вышел. Аппетита не было, но очень хотелось сесть за стол и уткнуться в еду, ведь присутствие в комнате и человека, и кота вызывало в нём полное изнеможение. За завтраком Чу Цзянлай начал объяснять то, на что вчера вечером не хватило времени. Он сказал: — Шэнь Маньвэнь — одна из любовниц Чу Чжэньтяня. Это было очень плохим началом. И оно совсем не совпадало с тем, что представлял себе Чу Цюбай. Говоря о матери, Чу Цзянлай не проявлял никаких чувств. Чэнь Кэ оказался способным частным детективом. Хотя Шэнь Маньвэнь двадцать лет не возвращалась в страну, он всё же раздобыл для Чу Цюбая несколько её фотографий. Снимки были не лучшего качества, в основном с документов, но даже по ним было видно, она была настоящей красавицей. Неудивительно, что Чу Чжэньтянь потерял голову. Чу Цзянлай был больше похож на мать: такие же прекрасные глаза, узкое лицо, фарфоровая кожа, изящный изгиб носа. Но переносица у него была выше, чем у Шэнь Маньвэнь, к утончённости добавлялась мужественность. О чувствах Чу Цзянлая к матери Чу Цюбай, ставя себя на его место, размышлял много раз. Он был уверен, что Чу Цзянлай наверняка очень любит свою мать. В этом мире нет детей, которые не любят мать. Тем более на фотографиях Шэнь Маньвэнь выглядела такой красивой, улыбка её была яркой и нежной. Даже Чу Цюбай, человек, не связанный с ней кровными узами, невольно проникался к ней симпатией, из-за этих сияющих, как у Чу Цзянлая, глаз, светлой кожи, узкого подбородка, изящного носа. Чу Цзянлай наверняка очень хотел быть рядом с матерью. Но Чу Чжэньтянь разлучил мать и сына. То, что он стал таким извращённым, совершал необъяснимые поступки, не полностью его вина. В конце концов, кто не хочет обладать солнечным и открытым характером? Сам Чу Цзянлай наверняка не желал жить в ненависти. Ему тоже было очень несладко. Да, так всегда бывает с детьми: если рано разлучить с матерью, они начинают любить её ещё сильнее. Вынужденно покинув родного человека, вырастая в обиде, характер действительно может исказиться. Это подтверждают многие психологические труды, журналы и исследования. Вспоминая свою первую встречу с Чу Цзянлаем, тот был совсем крошечным, шёл в школу с рюкзаком, который выглядел шире его собственной спины. Чу Цюбаю казалось, что мальчик наверняка часто прятался в углу и в одиночестве наблюдал за каждым движением обитателей дома. Такой маленький, росточком с бобовый стебелёк, он уже жил под чужой крышей и вынужден был учиться считывать настроение других, чтобы выживать. Каждый раз, думая об этом, Чу Цюбай чувствовал, как сердце его сжимается от щемящей, кислой боли. Ему было безумно жаль, он испытывал вину за то, что в тот миг, когда впервые увидел Чу Цзянлая, ещё не любил его так, как сейчас. Если бы он заметил его раньше, полюбил раньше, был с ним добрее, тот наверняка вырос бы куда более здоровым и счастливым, чем сейчас. Чу Цюбай желал, чтобы Чу Цзянлай тоже мог почувствовать больше прекрасных, тёплых вибраций этого мира. Потому что неспособность чувствовать, тоже своего рода увечье. Вольтер как-то сказал, что души людей различаются куда сильнее, чем их лица. Уродство души незримо, но разрушенная душа страшнее искалеченного тела, для неё не бывает протезов. Сталкиваясь с неизлечимой болезнью Чу Цзянлая, Чу Цюбай испытывал не столько ужас, сколько сердечную боль. Он консультировался со многими специалистами по психологии и узнал, что «воссоединение» — отличный метод исцеления. Поэтому нанял людей для поисков, отыскать Шэнь Маньвэнь в надежде, что она сможет исцелить раны Чу Цзянлая. С того самого момента, как он обнаружил в характере Чу Цзянлая черты, отличающиеся от общепринятой нормы, Чу Цюбай всегда пытался найти рациональное объяснение его ненормальным проявлениям. Он находил множество литературных источников, статистических данных в поддержку своей точки зрения. Многие люди с антисоциальными чертами так никогда и не совершали ничего шокирующего, жили в хороших условиях и вполне благополучно. Бог лишил их способности ощущать тонкие оттенки эмоций, но зато наделил большей загадочностью, сосредоточенностью, рациональностью, большей лёгкостью в достижении успеха. Некоторые из этих счастливчиков даже имели шанс полюбить кого-то. Чу Цюбай не терял надежды. Его слепой, самообманчивый оптимизм сохранялся вплоть до того дня, когда он открыл дверь в домашний кинотеатр. Чу Цюбай никогда не забудет, какой диск выставлен на самом видном месте на полке. Обычная жёсткая пластиковая коробка, сам диск был на сером фоне. Но из-за частого использования правый угол коробки был испещрён трещинами, следы износа бросались в глаза. Под прозрачной акриловой обложкой была зажата распечатка на офисной бумаге, непрофессиональная обложка, та, что на рынке взрослого кино не вызвала бы ни малейшего интереса, вряд ли привлекла внимание. Но её было достаточно, чтобы у Чу Цюбая подкосились ноги. Лоб и спина покрылись холодным потом, в груди будто прострелило, дыхание спёрло. Стало очень холодно. Всё это были признаки шока. На обложке он увидел своё собственное лицо. Распечатанное на грубой офисной бумаге, зажатое в коробке диска. Смазанное, но безошибочно узнаваемое. Расстёгнутый воротник, влажные синяки на шее, неестественно алые губы... Пустые, потерянные глаза, в которых стояла целая вселенная слёз. Рука с чёткими костяшками крепко сжимала его подбородок, заставляя повернуться и умоляюще смотреть прямо в объектив. Это была тайна, которую Чу Цюбай предпочёл бы унести с собой в могилу, обратив в пепел. Он всегда думал, что хранит её надёжно, никто не узнает. И не ожидал, что её уже давно записали на видео, сжали в диск, для развлечения и услады взгляда. Возможно, он уже помог тысячам людей скоротать время. Все они с прямым, заинтересованным взглядом разглядывали через экран лицо Чу Цюбая, искажённое страстью, наслаждались его… инициативой. Это была низость, которую следовало похоронить. Другой Чу Цюбай, живущий во тьме. Ему не положено было появляться на свету. Особенно не здесь, не в доме Чу Цзянлая и Чу Цюбая, лежать нагло, на самом виду, в этом никому не известном домашнем кинотеатре. Ему давно следовало умереть. Но он всё ещё был жив. Глаза его застилала горячая мгла. И он ещё имел наглость плакать. Чу Цюбай сопротивлялся, отказывался смотреть на себя. Взгляд его болезненно соскользнул, ошеломлённо упёрся в сжимавшие его подбородок пальцы на обложке. Он не успел оплакать себя, не успел в панике осознать, что его гнилость, развратность и неверность раскрыты перед любимым, как получил ещё одну смертельную рану. Десять секунд назад ум Чу Цюбая лихорадочно работал, пытаясь найти оправдание для Чу Цзянлая. Он думал, может, похитители, чтобы выжать побольше, прислали запись его партнёру, любимому, брату. Но иллюзия была недолгой, от зарождения до разрушения прошло всего десять секунд. Он пристально уставился на пальцы на обложке, державшие его подбородок, и увидел у основания безымянного пальца левой руки круглую, аккуратную, коричневую родинку. В минуты страсти Чу Цюбай с любовью целовал её бесчисленное количество раз. Взгляд остолбенел, зрачки резко расширились. Он не мог оторваться. Кровь в жилах то вскипала, то стыла, как вода в чайнике, а в ушах стоял пронзительный, острый свист, звук кипения. Звук был оглушительным, как сама смерть. Тяжёлым. Холодным. Впервые Чу Цюбай почувствовал так близко смерть. *** Перевод команды Golden Chrysanthemum