Do Not Go Gentle Into That Good Sun

— Ты помнишь, когда видела солнце в последний раз? Снова этот голос. Файр уставилась в потолок, твердо намереваясь игнорировать вопрос. От присутствия "постояльца" в собственном сознании по-прежнему сводит скулы.  В ее нынешнем состоянии есть толика пользы: Фабиан помогает ей ориентироваться в незнакомом современном мире и интригах местных сородичей. Не всегда точно, не всегда вовремя, но помогает. И все же, это не дает ему права переступать черту.  — Файр? Уже должен наступить рассвет. Будь обстоятельства иными, она бы посоветовала Малкавиану выйти наружу и полюбоваться солнышком. Освежить, так сказать, свои воспоминания вместо того, чтобы лезть в чужие. — Прости, вопрос слишком личный. Просто... я пытаюсь вспомнить свой последний день перед Становлением. И ничего не получается. Я знаю, кем был, как прошел день, но не могу вспомнить, как на меня падал солнечный свет. Ни цвета, ни тепла. Как будто я никогда не ходил под солнцем. Файр продолжает любоваться потолком. Глаза подмечают каждую трещину, все до единой нити паутины.    — Память меня совсем подводит. Мне не нравились долгие прогулки? Наверное, я был несчастен. Ты знаешь, что люди теперь связывают уровень счастья с солнечным светом? Витамин Д, что-то там еще... Хотя о чем это я, конечно, ты еще не слышала...  Ясно. Это не закончится. Фабиан сам как солнце — надоедливый и слишком яркий. — На тебя так сильно влияют видения Садовника? — бесцветный голос Файр сливается со скрипом кровати, на которой она лежит.  — В них есть что-то, что меня тревожит. Вот только я никак не могу уловить, что именно. Думаешь, этот Садовник использует образ солнца как психологическое оружие? Чтобы сломить наш дух через чувство прекрасного? — В солнце нет ничего прекрасного, Фабиан. Оно тебя убьет. Ответ заставляет его задуматься.  — Что ж, хорошо, что я вроде как совсем мертв, да?  Файр смеживает веки. Стылый воздух едва скользит по коже, плотно занавешенные окна не дают лучам рассвета проникнуть внутрь. Голос в голове умолкает. Все так, как и должно быть. — И все же, — шепчет напоследок Фабиан, — солнце прекрасно.

***

За спиной раздается крик Сафии, полный одновременно и ярости, и удивления. Файр не успевает позлорадствовать: тело уже летит вперёд, к окну. Осколки стекла сливаются с небом. Падение захватывает её целиком. Тогда она понимает, что Фабиан был прав. Солнце прекрасно. Чудовищно-прекрасно. – Ох... Свет смывает все: гнев, жажду мести, голод, паранойю, страх перед Шабашем, одиночество, мысли о сорванном Маскараде, разочарование от того, что она просто жертва призрака чужой любви. Все, что Файр когда-либо испытывала в своей не-жизни, все эти жалкие подобия эмоций исчезают под напором чистого, почти детского восторга. Настоящего чувства. Человеческого чувства. На мгновение она просто парит над Сиэтлом, между рассветом и неминуемой смертью.  Затем приходит боль. Файр падает вниз. Из горла вырывается крик, в гортань вливается раскаленный свинец, легкие и ребра горят. Кожа чернеет и сползает с плоти клочьями. Она чувствует, как трескаются суставы. Как под кожей лопается что-то хрупкое, давно умершее. Как жар проходит по позвоночнику, прожигая нерв за нервом. Свет вонзается в неё глубже. Кажется, что само сознание плавится, как воск, стекает вниз вместе с дымом.  — Файр! Фабиан кричит где-то внутри, и Файр пытается ухватиться за его голос. Она отчаянно хочет услышать, что он говорит, и ей страшно представить, что будет, когда она перестанет его слышать.  — Файр, закрой глаза! Закрой! Но веки не слушаются. Они уже тлеют, пропускают солнце внутрь, и ей кажется будто она летит сквозь кипящее золото, повторяя про себя слова Фабиана без всякой опоры на логику: "Солнце прекрасно. Солнце прекрасно. Доверься мне. Солнце прекрасно". Падение замедляется. Боль от ожогов и раскалённого ветра растворяется в тени одинокого дерева. Чужой Сад встречает ее с распростертыми объятиями, и на мгновение Файр кажется, что это конец. Уже потом, когда она понимает, что небытие ей не грозит, а Фабиан не вернется, Файр дает себе обещание. Может, ей и не удастся вытащить Сафию на солнце. Но она сделает все, чтобы та горела. В конце концов, кто как не Тремер, сможет обратить кровь в пламя?