The Tale of the Pies

Вечер был теплым и шумным, как и всегда в это время сезона. Покатые плечи Монт-Ажель были усыпаны искусственными звездами, мелькающим разноцветным калейдоскопом на густо-зеленой земле. Небо рассекал закатный пояс, золотым обручем отделяя последние за сегодня пунцовые мазки солнца и начинающий глубоко-синий океан ночи. Набережная кипела туристами и жителями, выбравшимися на прогулку. В разношерстной толпе, то и дело светящей популярными физиономиями, Макс успешно затерялся, не привлекая лишнего внимания. Внутри было глухо. Клацающее зубами, словно застарелый механизм, ощущение безысходности, давило на уши, не давая уличным звукам пробраться до мозга. Он не видел ярких витрин, не видел людей, в лицах которых иногда проскальзывало слабое любопытство — только асфальт под мысками кед, исчезающий под подошвой каждую секунду. В Монако было привычно: удобно, доступно, престижно. Макс не был из тех, кто как-то по-особенному относиться к месту своего редкого обитания, не относился к квартирам, как к чему-то одушевленному. Он выбрал Монако, просто потому, что был одним из чемпионов, потому, что здесь жили многие его знакомые, с которыми было приятно встречаться на утренней пробежке. А еще потому, что здесь жила Келли. Ферстаппен споткнулся о невидимый камень и чертыхнулся. Впервые за пол-часа бездумного хождения по знакомым улицам он остановился и поднял взгляд. Пирс находился всего в паре сотен метров. Если бы не правила безопасности, он бы нырнул в воду прямо в одежде рядом с чьей-нибудь фешенебельной вечеринкой на яхте. Хотелось смыть с себя неприятный, скребущий ребра разговор, вытравивший на ружу всех его демонов. Вместо акта вандализма он предпочел пройтись вдоль белоснежных отдыхающих суден, бестолково почитать названия и прикинуть общую стоимость водяной парковки. Море бултыхалось мерно, словно кофе в подлокотнике машины. Лучи уже не дотягивались до крошечного рая, и вместо них золотыми лужами в далеке светили корабли. Отсюда также был виден горящий огнями трассы серпантин, петляющий между элитными строениями нового района. Голова кругом. Впервые ему настолько сильно захотелось домой. Где жара не душит своей влажностью, где нет селебрити, окруженных визжащей толпой фанатов, где нет этого вечного фальшивого аккорда в каждом взаимодействии, будь то поход в магазин или на заправку, где нет ожидания от тебя какого-то высокого, вечно благородного и снисходительного поведения. Может, это желание, саднящее в груди начиная с подросткового возраста, он так успешно душил, что сам начинал верить в его отсутствие. Ведь чемпион не может быть не счастлив, чемпион не может хотеть сбежать от всех к мамке, чемпион не может быть недоволен отношениями с наследницей знаменитой фамилии. Макс мотает головой, с тихим вздохом опускаясь на край пирса и свешивая ноги. Икры за время долгой ходьбы приятно немели, тяжелея мышечной усталостью и возвращая немного сил законченным циклом злости. Чемпион должен, чемпион не может, чемпион… Блять. Когда он выжимал из себя последние силы, лишь бы доказать всему миру, что он стоит, Макс не задумывался о том, что этот самый мир после его победы будет требовать от него чего-то еще. Требовать каких-то тонких игр, лебезения перед спонсорами и СМИ, боязни испортить репутацию, стремления эту самую репутацию довести до идеала, будто он не гонщик, а сраная золотая инвестиция, на которую всем теперь не похер. Плечи затекли. Максу казалось, что с каждым чужим взглядом и ожиданием он все больше терял себя. На самом деле, самого себя он оставил позади уже совсем давно, где-то между тонкими стенами старого семейного дома, в которых копошились крики и ненависть, коптясь в маленьком детском мозге. В погоне за успехом ты непременно что-то выкидываешь или ломаешь, и Максу просто выбрал самый быстрый путь: разрушить свое существо и повзолить ковать из себя что-то более стоящее. Звезды мерцали над головой в медленном, завораживающем ритме. В далеком детстве маленький Макс любил считать их в окне, когда не мог уснуть. Он представлял, как запрыгнет в ракету, возьмет маму и Вик и улетит на планету, где будут жить только они втроем. Сегодняшний Макс испытывал к этому запуганному ребенку с большими фантазиями лишь слабое сочувствие и отторжение. Он потирает руки, складывая из в замок, будто пытаясь запечатать рвущийся в пустой воздух монолог. Лоб уже болит от того, сколько долго он морщится, но разгладить раздражение не выходит никак, даже с таким видом. Максу на секунду в голову приходит мысль, что его бы мог так кто-нибудь поймать, затем где-нибудь на просторах интернета еще полгода сравнивать со знаменитой фотографией принцессы Дианы, и гадать о его психическом состоянии. Может, это было бы даже забавно: «Действующий чемпиона мира воссоединяется с природой после ссоры с дочерью Пике». Он невесело ухмыльнулся, лишь только потому, что это от части было бы правдой. Противной неудобной правдой. «Когда мы в последний раз проводили время вместе?» Он взбесился. Не по-мужски, абсолютно по-детски вспыхнул на легкую провокацию, которую обычно бы снес без задней мысли. Но отчего-то эта уродливая эмоция загорелась так ярко, что тушить ее значило бы навсегда заточить внутри что-то очень важное. Макс не был ангелом и никогда им не притворялся. Не сдерживался, не угождал, не старался подстроиться. Золотая аксиома: я такой и никакой другой. В других случаях люди, не согласные с этим, шли в пешее эротическое стремительным пинком. Но это же была Келли. Келли нельзя было послать, нельзя было в открытую заявить о недовольстве, нельзя было обидеть. Хотя бы потому, что в основном она этого не заслуживала. И от этого факта случившийся скандал казался еще более ненужным. «Мне кажется, ты устал. От меня.» Три года. Три года Максу казалось, что все хорошо: Келли была красива, умна, нравилась родителям, вовремя улыбалась камерам и целовала в щеку. И долгое время этого хватало. Они выглядели как замечательно сложившиеся пазлы. Только многим позже Макс начал замечать, что зазубрины, что он спилил со своего кусочка для нее, стали вдруг отрастать обратно. Это не было внезапным, нарастало фоновым жужжанием в затылке, перерастая в навязчивые мысли. «Почему ты со мной не говоришь?» Макс не вел себя образцово. Сначала пытался быть хорошим бойфрендом, продержался целых два года и сдулся, перегорев ко всем этим штукам, которые всегда казались ему декоративным бредом: ужины вдвоем стали реже, цветы приходили по подписке со службой доставки, а подарки все больше попахивали бессмысленностью и фарсом. Он списал все на окончание букетно-конфетного и дальше поощрал разрастающееся чувство выполненного перед обществом долга. Она же пыталась стать еще ближе, залезть под кожу. Вечно выспрашивала о детстве, о воспоминаниях, о тревогах. Макс выпускал шипы, потому что это все ощущалось больно физически. Не хотелось быть слюнтяем, давать повод себя жалеть, да и просто не казалось чем-то таким необходимым для комфортного сосуществования. Но Келли считала иначе, и потому на его отнекивания реагировала по-своему, с долей драмы и отчуждения. «Я не могу понять, что я делаю не так.» Самым отвратительным было то, что она говорила все искренне. Однако Макс, великая китайская стена, счел более простым путем считать это истерикой, и отвечал на претензии в такой же крепком обидчивом манере. В глубине души он считал себя говнюком, что так поступал со своей женщиной, но вина шептала так тихо, что заткнуть ее парой фраз не составляло труда. Все эти вечные разборки вымотали до такой степени, что сегодня он просто молча ушел, оставив ее наедине с вопросом, напугавшим Макса до усрачки. «Ты почему вообще со мной?» Волны мерно шуршали, покачивая судна мягкими толчками. Он растрепал волосы, будто желая вычесать из них назойливые мысли, с которыми не мог разобраться. Солнце заваливалось за горизонт неторопливо, размазывая по небу все больше оттенков. — Макс? Ферстаппен дернулся, едва не скидывая быстро натянутые шлепанцы в воду, и поднял голову, ловя на себе знакомый удивленный взгляд. Шарль Леклер. Его соперник и коллега по цеху, какого-то черта, решил тоже прогуляться именно в этот вечер. Как подгадал найти его в это неуклюжем раздавленном состоянии: возможно, некоторые минусы жить в самом популярном для гонщиков городе все же имелись. Уединиться с природой невозможно. Темные волосы, чуть отросшие с начала сезона, колыхнулись от ветра. Чужое лицо было скованно неожиданностью и чем-то еще, что Макс не мог прочитать из-за слепящего солнца, подкрашивающего черты загорелого лица. — Хэй… — неловко поприветствовал он, выжимая улыбку. Мышцы щек свело болезненной судорогой. Шарль вопросительно склонил голову, высматривая что-то в нем. — Какими судьбами? Монегаск мелко ухмыльнулся, присаживаясь рядом и оставляя метр приличия между ними. Макс ненарочно обвел взглядом его запястья, увешанные всевозможными ниточками и цепочками. — Честно? — его голос звучал тихо из-за прибрежных звуков, но достаточно четко, чтобы уловить нотку странной усталости. — Не знаю… Где-то глубоко внутри Ферстаппен слышал, что это было не правдой, но допытываться до истины их не слишком близкие отношения не позволяли. Он солидарно кивнул, отворачиваясь к морской лазури. — А ты? — Спустя несколько долгих, но на удивление, спокойных минут, спрашивает Леклер, болтая ногами над водяным зеркалом. — Не знал, что ты любитель вечерних прогулок в одиночестве. Вообще прогулок… Макс усмехается кисло, не пытаясь скрыть свое настроение дружелюбной отмашкой. Он вновь поворачивает голову к собеседнику и замирает, натыкаясь на внимательный взгляд бирюзовых глаз, светящихся из-за преломляющихся закатных лучей. Он потирает руки, прежде чем ответить: — Поссорился с девушкой. Что-то останавливает его от того, чтобы назвать ее по имени. Будто бы, если он это сделает, то все его старания отойти мозгами от этой перепалки пойдут коту под хвост. — Бывает. — Пожимает плечами Шарль, одаривая его сочувствующей улыбкой, отчего в уголках его щек появляются маленькие ямочки. Макс смотрит на это долго, прежде чем вздохнуть и заставить себя отвернуться. — Не знаю… — неожиданно честно, даже для самого себя, говорит голландец, облокачиваясь на колени. Что-то толкает его безраздумно делиться коптящимися уже долгое время мыслями, совершенно не фильтруя на искренность и уместность. — Не знаю. Это по-другому. Леклер вздыхает, откидываясь на ладони позади себя, из-за чего белые доски пристани едва слышно скрипят. — Извини, это… вообщем, не хочу тебя грузить. — бормочет Макс, ощущая, что рядом с другим человеком его грудь давит чуть меньше. Солнце уже почти спряталось за горизонтом, и теперь огни города выглядели ярче, перенимая смену у небесного светила. — Прости. — Макс, мы знакомы, буквально, больше половины жизни. — Легко говорит он, заставляя Ферстаппена если не передать лицу свое удивление, но задержать дыхание, вслушиваясь. — Я понимаю, мы не то чтобы друзья но… Монегаск останавливается, проглатывая в этой паузе какое-то неудобное чувство. — Тебе не стоит думать, что я худший вариант, чтобы излить душу. Макс не думал, что они не дотягивают до отметки «друзей». Ветер треплет темные прядки, открывая часть лба и густые брови. Ферстаппен все-таки смотрит, пытаясь понять, почему ему стало не так тошно, и почему он наконец перестал хмуриться. — Мне не нужно… изливать душу. — Он сам своим словам не поверил. Шарль мягко рассмеялся, рассеивая мрачную дымку в его загруженной голове. — Ладно. Макс в который раз за вечер глядит на него: подмечает почти незаметные синяки под глазами. В его голове промелькивает едва уловимая мысль, освежающая своей спонтанностью. — Не хочешь поплавать? Монегаск смотрит так, будто ожидал этого вопроса, и это удивляет Макса еще больше. Он кивает, не задавая вопросов. … Небольшая яхта для коротких сплавов медленно покачивалась на волнах, отплывая от берега. Макс облегченно выдохнул, направляя судно куда-то в неизвестную гладь и чувствуя, что оставил груз части проблем на суше. Шарль стоит, облокотившись на перила и вглядываясь в ночное небо, усыпанное звездами. Края его светлой футболки чуть подпрыгивают от иногда усиливавшихся порывов теплого ветра. Взгляд голландца падает на голые ступни: монегаск скинул дорогие кроссовки, едва ступив на палубу, не чувствуя ни малейшего стеснения. Ему интересно, был ли этот маленький жест доказательством того, что они все же были друзьями. Они остановились на достаточном расстоянии от города, и отплыв еще немного от привычных стоянок больших яхт. Двигатель затих, предоставляя их тихому ночному шуршанию моря. От бортов их корабля шипела белая пена, сталкиваясь с прочным металлом. — Тебя не потеряют? — его голос почти растворяется в ночи. Шарль стучит пальцем по перилам. — Пускай. — Макс пристраивается рядом, едва не касаясь с ним локтями и тоже смотрит в даль. Отсюда кажется, будто линия горизонта немного скругляется по краям, напоминая о форме камня, на котором они летят в неизвестности. — Мне не нужно отчитываться. Ферстаппен улыбается одним уголком, слыша знакомый призвук упрямства в его голосе, который заметил еще с детства. Шарль чуть обнимает себя руками в очередной раз, растирая плечи, и Макс не удерживается: — Замерз? — На него смотрят зеленые огоньки с тихой неловкостью. Монегаск неуверенно кивает. — Подожди. В шкафу каюты находится его старая темно-серая спортивная кофта, которую он надевал, кажется, лет пять назад. Он думает сначала просто накинуть ее на чужие плечи, но останавливается, просто протягивая. «Это было бы неловко» — проскальзывает мысль. — Еще скажи, что у тебя тут предусмотрительно заполненный холодильник на случай апокалипсиса. — Фыркает Шарль, застегивая молнию и поправляя капюшон. — Ну вообще… — Макс смотрит наверх, вспоминая. — Там, скорее всего, только пиво и фисташки. — Очень по-спортивному. — Он чуть морщит нос, заплетая бантик из серых шнурков. Ферстаппен задерживает взгляд на «ушках» из веревочек, склонившихся из-за тяжести. — Хотя, от пива я бы не отказался. Пару подушек прилетели на гамак из сетки, провисающий прямо над водой в вырези пола, нашелся даже плед и походный электрический светильник. В холодильнике оказывается даже пакет кислый червей и шоколадный батончик, скорее всего, оставленных Ландо. — Слушай, ты в курсе, что тебе необязательно реально пить все, что ты рекламируешь? — Громко щелкая крышкой Heineken, говорит Леклер. Он скрещивает ноги и отпивает. — Это осталось от рассылки. — Макс откупоривает свое, откидываясь на пушистую декоративную подушку. Под стопами переливаются всевозможные оттенки Лигурийского моря, ласкающего Монако. — Неплохо же? Шарль жмет плечами, но продолжает пить. В его взгляде отражается ночник, рассеивая яркие блики на изумрудной радужке и превращая их в светящуюся кашу, будто перекатывающиеся в лава-лампе масляные пузырьки. Ветер зарывается в их волосах, путая пряди. Макс замечает, что недавно троивший мыслями мозг теперь просто гудит, как только что включенный компьютер. Будто пару часов смогли перезагрузить его, оставив ни с чем вместо тревоги. Привкус пшеницы на языке расплывается прохладной лужицей. — Ты не против? — Монегаск вопросительно шуршит упаковкой со сладостью. Макс машет рукой, и на чужом лице угадывается какое-то детское счастье. — Алекс на тебя не будет ворчать? — уголки губ щемит улыбкой, и он прячет ее за темно-зеленым стеклом. — Он не узнает. — откусывая батончик, в котором калорий больше, чем в целом приеме пищи, щуриться Шарль. Он аккуратно вытирает пальцем подтаявший шоколад с щеки, и Макс почему-то отводит взгляд. Звезды складываются в знакомые созвездия, и он ловит тихую ностальгию по тем временам, когда все было гораздо проще, но сложнее. Леклер незаметно для него рассматривает чужой профиль, замечая царапину на подбородке. — Предложение излить душу все еще в силе. — тихо замечает он, разглядывая остатки светло-желтой жидкости на дне брендированной бутылки. Макс поддевает кутикулу на большом пальце и чуть надрывает. В этой ночной тишине, оставляющих их жизни и регалии далеко на берегу, язык развязывается чересчур плавно, как плохо затянутый трос. — Я запутался. — Макс сглатывает, звучит слишком тихо, но Шарль замирает, вслушиваясь. — Может, не только в Келли. Монегаск подпирает щеку ладонью, разворачиваясь к нему корпусом. Ферстаппен не реашется посмотреть, только барабанит по тонкому стеклу в руках. — Может, уже давно. — Горло сдавливает. Это непривычно, — говорить — но как-то лечебно-освобождающе. Будто снимаешь гипс после долгих месяцев носки. — Это странно же? — С чего бы? — Шарль хмуриться, Макс видит это боковым зрением, как тень изменилась на его лице. — У меня есть все. — он ведет рукой, будто пытаясь нарисовать это «все» в воздухе. — Карьера. Фанаты. Чемпионство. Красивая девушка. Деньги. Он зависает, впервые проговаривая это в слух. Почему-то слова, для всех наполненные таким важным и богатым смыслом, звенят для него бракованным яйцом без центра. — Я априори обязан быть счастлив. — На языке горчит. — Обязан? — Шарль приподнимается, уже не стараясь скрыть свое недоумение. — Кому обязан, Макс? Мысли, воронкой утягивающие куда-то в темноту, останавливаются от простого вопроса. И правда. А кому он, черт возьми обязан? — Знаешь, вкус счастья должен быть свой у каждого. Как пирог. — он крутит в руках шуршащую упаковку от батончика, складывая гармошкой. — Если тебе предложат популярную начинку, от которой тебя тошнит, ты не обязан делать вид, что тебе нравиться. Макс поворачивает на него голову, чувствуя себя идиотом. Такой простой пример упрощает все до атомов. — И никто не имеет права говорить тебе, что ты должен любить этот пирог. — продолжает он, и фантик превращается в маленький квадратик. — Стоит просто выкинуть от туда те ингредиенты, которые тебе не по душе и есть спокойно. — Что если получиться слишком пресно? — втягиваясь в эту метафорическую игру, спрашивает Макс, перенимая из чужих рук измученную бумажку и разглаживая на коленке. Леклер наклоняет голову, заглядывая в его лицо как-то чересчур глубоко. — Тогда… придется пробовать новые начинки. — улыбается он, и Ферстаппен перестает шуршать. — Искать то, что будет идеально для твоего пирога. Он кивнул, вдруг понимая, насколько сильно они говорят не о пирогах. … Макс проснулся от ярких лучей, бьющих прямо в глаза и резкой смены температуры на «неимоверно жарко». Слегка поерзав, он встал, находя себя на том же месте, что и вчера. Они во сне переворошили все подушки, которые теперь валялись в ногах, и лежали близко друг к другу, чуть ли не в обнимку. Черт. Ферстаппен быстро сел прямо, чувствуя жар на лице. Было ощущение, словно за ночь его внутренний компас сменил полюса, и теперь он видел другую сторону света. Шарль натянул капюшон на голову и скрестил руки на груди, видимо, пытаясь согреться. Темные завитки лежали на лбу неряшливой копной. Съехавшие наверх рукава показывали все ювелирное богатство на загорелых запястьях. Макс провел рукой по лицу, пытаясь на так громко вздыхать. Что-то точно поменялось — но не было ощущения, что это «что-то» было полностью новым. Скорее ощущалось, как хорошо забытое старое, теперь лежащее перед ним яркой надписью на холсте «ну вот опять». — Все в порядке? — монегаск хрипло позвал его, приоткрывая один глаз. Видимо думал Макс слишком громко. — Выглядишь так, будто проблему Шенфлиса решил. Когда Шарль улыбается, Макс думает, что, наверное, все-таки решил. — Что? — Леклер поднимается, и капюшон падает на спину, открывая покрасневшие от жары уши. Ферстаппен и рад бы ответить, но его самого сейчас буквально трясет изнутри от стольких мыслей, что он не может разлепить рот. Столько, мать вашу лет. Шарль смотрит изучающе, и чуть отшатывается, находя в чужих глазах странное. Далекое, знакомое, забытое и… Он перестает дышать и распахивает глаза. Ресницы подрагивают от чужого дыхания, смешавшегося с его в одно короткое мгновение. Макс целует его. Макс, блять, Ферстаппен целует его, ничего не объяснив. Это было безумно. Так рвано, коротко и безумно, что когда он отрывается, Шарль все еще не понимает, что происходит. Он неверяще касается пальцами своих губ, будто пытаясь запечатать в них момент. — Чарли. — Еще одно движение — слишком осознанное, чтобы быть случайным: Макс обнимает его, упираясь носом в мягкую ткань кофты. — Чарли, Чарли, Чарли… Шарлю становиться очень сильно плевать на его объяснения, какого хрена сейчас было. … — Это твоя кофта? — Лоренцо мягко ведет свою Ауди по улочкам Монако, ловя черным карбоном солнечные лучи и увозя его от вчерашней ночи и этого утра. Леклер не отвечает, зарываясь в свои мысли и наблюдая за жизнью сквозь стекло. Мысли, в которых теперь был хорошо знакомый светловолосый голландец. — Шарль, ты где вчера был-то? — голос брата звучит немного встревоженно, и это заставляет откликнуться. — Лоренцо… — его сердце подпрыгивает очень высоко, вспоминая чужой взгляд. Он теребить шнурок на толстовке, ощущая на пальцах касания ее хозяина. — Ты только не паникуй, ладно? Старший Леклер устало выдыхает, уже предвкушая, что рассказ будет весьма занимательным и пытается вспомнить, куда закинул баночку с пустырником.