Love, actually

ты очень милый парень

но таких как я больше нету

— Да я даже и не знаю, с чего… начать. С чего обычно начинают в таких историях? — он прочистил горло, поправив пиджак в этом скрипучем и широком кресле. — Не думаю, что хочу пересказывать эти годы и прочее, какие-то там предпосылки, обиды и недоверия… Поймите правильно, мы с вами не знакомы, — посмотрел в глаза напротив и сжал свой подбородок большим и средним пальцами. — Но я… любил её, а она любила меня. Я это знаю, потому что видел. Потому что я знаю, как она может не-любить, и меня она любила. Я не могу думать по-другому, тем более когда… — он показал ладонью расстояние в метр от пола. — Вы понимаете меня? Он вдохнул и рвано выдохнул, покачав головой. Пожевал губы, глянул на циферблат часов, опять прочистил горло. — Она… Рената… Когда Рената сказала, что беременна, она тогда очень косо улыбнулась, как будто не мне. А всю ночь проплакала. Я очень хорошо запомнил ту ночь, — он поджал губы. — В те месяцы она не выходила из квартиры, беспокоилась о внешности и… это было для меня тяжело. Я не понимал, как ей помочь в плане… ну, духовном. Она пропускала все мои слова мимо, кивала, говорила, что всё у неё хорошо. А я внутренне начинал трястись и уходил к себе, потому что мог сказать лишнего, а беременным нервничать нельзя… Но всё же появилась Ульяна, наша дочь, и… Рената была очень счастлива. Она могла забыть даже сходить, не знаю, расчесать волосы или сменить одежду, и я не говорю про еду и связь с миром… День через день приглашала свою маму, и они сидели сутками втроём. Меня отправляла работать, она говорила, «Лёнечка, Лёня, мне нужно установить материнский контакт, он очень важен, а потом можно добавлять других людей». Вы представляете такое говорить отцу новорождённой? Но я не мог оставаться, когда она уносила Уленьку в детскую и закрывала за собой дверь на полдня. Что я мог сделать? А на работе я был более полезен, я мог достать деньги и предложить их Ренате с Улей. Он почесал голову и посмотрел в окно. — А… с… Земфирой… я познакомился в конце прошлого года. Мы пришли с Ренатой к ней на какой-то фестиваль или я не помню что… Уже тогда вовсю шли съёмки, Рената часто приезжала к вечеру, как и я, впрочем… Её подвозила Земфира, ей всегда было по пути. Не хочу долго… — он мотнул головой, — в июле мы поехали в Ялту отдохнуть, солнце, здоровье, вы понимаете… Я никак не мог понять, что между нами не так и когда это изменилось. Рената перестала… делиться и… мы вовсе не были близки, — он сжал зубы и вдохнул, — вы понимаете… а потом мы вернулись домой, и через четыре дня, когда она выходила из душа, когда запахивала халат, я увидел красные пятна у груди, в районе сердца, — показал. — Она перевязывала пояс и подняла на меня голову… и только тогда, наверное, я понял. Он глухо отвинтил крышку стеклянной бутылки и налил себе стакан воды. — А что произошло семнадцать дней назад… Он начал вызывать эти сутки в памяти — для себя. Он вертел их со всех, со всех возможных сторон, но чувствовал потребность искать варианты ещё и ещё. Это было на следующий день после халата и… следов. Утро было таким серым... Никогда не любил так просыпаться. До этого мы часто говорили о чём-нибудь, пока завтракали, Рената любит завтракать не спеша и по утрам всегда что-нибудь рисует на салфетках, бумаге, но тогда… Когда она встала первой и вышла, прикрыв дверь, я понял, что она решилась. Я дал себе ровно десять секунд, чтобы встать с постели, потому что иначе мозг бы меня просто сковал здесь на часы. За столом молчали, она вопреки всему пила кофе и даже не морщилась. — Рената… — Да, Лёня. Я не понял, это был вопрос или подтверждение тогда. Она скомкала в кулаке ворот халата и посмотрела на меня. — Нам надо поговорить… я приеду вечером. Я только моргнул и отвернулся заварить себе чай. А вечером, когда Ульяна уже заснула, мы закрылись на этой же кухне. — Я слушаю, — я это сказал так резко… не планировал. Я только надеялся, что всё то, что я себе придумал и понял, чудовищная ошибка, потому что… потому что это мы, а у нас не могло быть плохо — я всё делал для того, чтобы было хорошо. Рената достала из волос три вечные шпильки и сложила их рядком около стакана с виски. Любил же русский народ решать судьбы свои и чужие в нетрезвом состоянии, настоящее проклятье. Но предложила она. Я оглядел её: светленькие волосы, которые она теперь всё чаще оставляла убранными, ещё не смытая красная помада — её вечное оружие против камер и вообще любых недобросовестных взглядов, короткие красные ногти и птичьи ладошки, которыми когда-то очень давно она меня гладила по лицу «Лёня, Лёня, Лёня, ну что ты»… И наглухо запечатывающий костюм из штанов и пожившей водолазки… такой у неё ещё не было, я бы запомнил. Немыслимо. — Говори, Рената, — я поднял стакан и предложил чокнуться. — Да, Лёня, — она стукнулась со мной и отпила половину. — Я полюбила. Я наконец услышал то самое и выдохнул, от нервов засмеялся, спрятался в руках — ей самой не легко. Значит, это была она — Земфира. Я… не сторонник несемейного, мне это не близко, но… что тянуть — о них говорили все. От шофёров до коллег в соседних офисах. Это было отравляюще, признаюсь. Конечно, я утверждал иное — это её лучшая подруга. И до последнего был убеждён. Потому что… ну, потому что у нас с Ренатой ребёнок — она родила нам ребёнка. Ты ведь не можешь родить своему супругу вашего общего ребёнка и… с чего-то начать любить женщину? Женщину! — Ты сам, наверное, понимаешь, что это Зе. Земфира. Я поднял на неё взгляд — и увидел и уверенность, и неуверенность. Но в чём конкретно? — И… какое твоё предложение? Она поджала губы, выпячивая маленький подбородок, и покрутила виски на дне. Я прочистил горло, меня начинало ломать. Почему я должен вытаскивать из неё что-то, когда нахожусь в проигрышном положении по всем фронтам? — У нас есть, куда съехать, — она поставила стакан на край и скрестила руки. — С Ульяной, я имею в виду. Ты же понимаешь, что… ребёнку прежде всего нельзя без матери. Я подготовлю всё за неделю, пожалуйста, не переживай об этом, а с Улей поговорим вместе, — Рената потёрла лоб, — но потом, конечно, не сейчас. А сейчас давай поговорим о нас. Я улыбнулся, кажется, впервые за несколько дней. Я не был собственником и не был тираном — мне хватило в детстве. Но я хотел объяснений. — Как? Она вздохнула и глянула на меня, прищурив левый глаз. Я её выучил наизусть. А сейчас она начнёт собирать «крошки» со стола и протянет… — Понимаешь… — она сложила руки с локтями на стол, резко качнувшись вперёд, и посмотрела мне в глаза. Впервые я не угадал. —...я не могла это контролировать. А как ты это можешь контролировать? Когда тебе стреляют в голову и пробивают две, четыре, десять дыр одновременно? И из каждой течёт только одно… — Рената закусила край губ и спрятала пальцы в растянутых рукавах. Эта вещь на ней смотрелась… так чуждо. — Я… конечно, я тебя любила, иначе у нас бы не появилось Ульяны, ты это сам понимаешь. Но… — она качнула головой и понизила голос, — я не знала, что любовь может быть такой… другой. Я выдохнул и выпил свою порцию. Значит, не казалось. Значит, между ними уже тогда… было. Но мне она говорила совершенно… нет, она говорила, что Земфира уникальная, обязательно в речи было «гениальная» и «она меня покорила». А как ещё это можно было трактовать? Как? Когда возвращалась поздно или могла пропустить ночь, вызвать к нам с Ульяной няню, потому что у Ренаты монтаж, а Земфира помогает, когда упоминала её каждый день и рассказывала о ней вечерами. Разве нельзя действительно рассказывать так о таланте? И у меня были такие друзья, которыми я восхищался и рассказывал о них. Рената определённо заслуживала талантливых людей рядом, потому что сама была из ряда вон и совершенно, совершенно уникальной личностью. Других Ренат на этой планете не было, это точно, и как я рад был тому, что она нашла союзника в смежном искусстве. Как мне было не потворствовать и как мне было думать о чём-либо другом кроме настоящей дружбы? Я видел её вблизи пару раз. Очень нервная, серьёзная и закрытая. Носила вечно пацанское и курила как паровоз. И пряталась в очках. Рената была полной противоположностью. Как сошлись? Творчество — мир такой. Она смотрела на всех вокруг голодным волком, а Ренату заметно берегла. Конечно, я ревновал. Всё свободное время она посвящала своей подруге. А я? Ульяна? А наша семейная жизнь? Что нам могли дать эта пара часов перед утренним отъездом и несколько часов после вечернего возвращения? Я просил её оставаться, но что я мог сказать на «почему работать долго можешь только ты?» Это было справедливо. Но я честно брал выходные, освобождал вечер, выбирал места, куда мы могли бы поехать втроём — чтобы порадовать дочь и дать отдохнуть Ренате. Рената обнимала меня очень крепко, целовала в щёку и говорила, что может поехать с Ульяной сама. Чем я мог это крыть? — Наверное, я… не мог допустить этой мысли и, признаться, сейчас затрудняюсь, — я покачал головой и посмотрел на свои руки. У Земфиры, бесспорно, они были меньше и аккуратнее. — Ты действительно уверена, что эта любовь — та же самая, какая была у нас, в смысле– — Нет, Лёня, — она дёрнулась. — Это… такого у меня не было в жизни, и я не думала, что когда-нибудь будет. Вот как. Я поднял на неё глаза. Предельная собранность — без улыбок, вздохов и ломаний. Я налил нам ещё. — И ты можешь гарантировать, что– — Да, могу. Что бы ни прозвучало сейчас, могу. Я люблю её, Лёня. Бутылка опустилась на стол слишком резко. Рука дёрнулась — всего. Любит. Но и меня она любила, она это говорила, говорила это «люблю». Почему она думает, что у неё в жизни не было любви? Как можно говорить и не знать? — Но… она же женщина. — Да, она женщина. Что вообще делают в таких ситуациях? Начинают бить кулаком по столу и доказывать, что это всё глупости? Смеются и говорят, что перебесится и вернётся? Обзывают лесбиянкой и выгоняют за дверь, оставляя ребёнка себе? Что? Отпускают мирно и желают счастья? Что? — Когда ты перестала меня любить? Рената покачала головой и улыбнулась. — Я всегда тебя любила и… ты мне показал, как можно любить, — она схватила меня за руки и сжала в своих, посмотрела в глаза, — но… мне кажется, что я не умела любить до неё. По-настоящему. Ты понимаешь, о чём я? Я не понимал. Нет, я понимал её, но не принимал этого для себя. Как можно не уметь любить? — То есть ты меня не любила? — я дёрнул рукой, чувствуя мягкость и совершенную чуждость её ладоней. — Нет, ты не понимаешь, — Рената опустила голову и зажмурилась. — Я… я думала, что… наши с тобой чувства — это максимум. Что когда человек нравится, это предел… что это и есть любовь. И в этом смысле, ну, это была настоящая моя любовь к тебе. А сейчас… — пауза, — сейчас я умерла, а она меня вернула к жизни. Ты понимаешь, о каком чувстве я говорю? Я шмыгнул носом и убрал свои руки под стол, пряча взгляд. Да, я прекрасно понимал, о каком чувстве она говорила. Это было поганее всего. Значит, любила. Любила, как могла и думала, что может любить. Я не понимаю… что можно на это сказать в ответ? Что я могу ей предъявить, если я сам видел все эти годы, что она не врала? Она не врала, чёрт возьми, она любила. По-своему и преданно. Я развёл руками. — Что мы делаем официально? Рената вновь собралась и провела по волосам. В этом жесте я увидел подготовленность. — Уля ещё совсем мала, я думаю, что… пока ничего. — Хорошо. А что ещё было сказать, когда речь шла прежде всего о ребёнке? Я медленно покивал. — А что мы делаем с… — я обвёл воздух руками. Рената скомкала рукава и обняла себя. И вопреки всему заговорила без осмысления. — Я пока перевезу вещи и книги. А со всякими имуществами… мне не нужно. И давай поговорим с Ульяной через две недели. А потом мы переедем. И… всё. — Всё. Мы вместе выдохнули и посмотрели в окно. А потом друг на друга. И у меня не возникло желания её останавливать или приближаться самому. Впервые я посмотрел на неё не как на жену, а как на… я даже не знаю. Человека со своей, отдельной от моей жизнью? Только ребёнок у нас общий. Это путало, но жизнь не легче, верно? — Ты хочешь поговорить ещё? Я усмехнулся. — А у тебя есть что ещё сказать? Она потупила взгляд и злобно свела брови. Уж извини. — Я смогу её видеть? Она вся задёргалась, затрясла головой, переставляя солонку на пустом столе: — Безусловно, Лёня, мы же не изверги какие, о чём ты… Что ж. Сейчас мне было достаточно. — Давай пойдём спать. Рената улыбнулась и, когда я встал, совсем отстранённо проговорила: — Ты иди, засыпай, мне ещё нужно позвонить… И посмотрела на меня без сожалений. Я постоял несколько мгновений и вышел. Спал я эту ночь с Ульяной. — Случилось то, что мы поговорили. Спокойно, без ссор, в общем-то… — Лёня вернулся в реальность и внутренне собрался. — Не думаю, что у меня остались вопросы. Женщина улыбнулась и отложила тетрадь.