Спасая тебя, я спасаю себя

Дым от дешёвых сирет «Парламент» застилал панораму спального района, растянувшегося внизу, под ногами. Крыша девятиэтажки была их храмом, их убежищем. Здесь, в компании таких же потерянных ребят, под вой гитары и хриплый рэп из колонки, они были свободны. Клэш, зажав сигарету в тонких, исцарапанных пальцах, затягивался так, будто хотел выжечь лёгкие. Его чёрная кофта была в пятнах, на коленях джинс — дыра от недавней драки. Он только что снова ушёл из дома. Слова отца «До одного сына довёл, теперь второй по губам пошёл!» всё ещё звенели в ушах, смешиваясь с грохотом хлопнувшей двери. «Один сын» — его старший брат, который пять лет назад навсегда уехал из города, не выдержав постоянного давления. Секби сидел рядом, прислонившись к вытяжке. Он был другим — собранным, даже в этой анархии. Его тёмные волосы были аккуратно уложены, а чёрно-жёлтая куртка выглядела на удивление чистой. Он не пил до потери пульса, как остальные. Он просто смотрел на Клэша, и в его спокойных голубых глазах читалось понимание, которого так не хватало Клэшу дома. — Пойдём, — кивнул Секби, вставая. Они отошли в сторону, к самому краю, где ветер был сильнее и слышность доносившихся снизу криков и музыки притуплялась. Секби достал свою зажигалку — дорогую, с гравировкой, — чиркнул и прикурил Клэшу новую сигарету, когда та потухла. Их пальцы снова соприкоснулись. На мгновение дольше, чем нужно. Это был их ритуал. Их язык. Взгляд, длящийся секунду дольше. Прикосновение к спине, когда Клэш пробирался сквозь толпу. Случайная встреча в подъезде Секби, пока его родители были заняты своей трёхлетней дочуркой — их «запасным аэродромом», как они её в шутку называли. Вся их любовь умещалась в этих украдкой данных моментах. — Опять? — тихо спросил Секби, глядя на то, как Клэш инстинктивно трёт предплечье сквозь ткань кофты. Клэш лишь мрачно хмыкнул, выпуская дым колечком. —А то ты не знаешь? У нас же тут демократия, свобода слова и прочая хуйня. Только вот слово «педик» почему-то запретное. Он говорил громко, с вызовом, но Секби видел дрожь в его руках. Видел ту боль, что копилась за его дерзостью. Пока Клэш взрывался, как петарда, Секби замыкался в себе. Его родители не орали. Они просто... не замечали. Весь их мир крутился вокруг младшей сестры. Его пятёрки, его победы на олимпиадах — всё это было просто фоном. И он молча кусал губы до крови, когда за ужином мать в двадцатый раз рассказывала, как Анечка научилась складывать пирамидку. Ему было не на кого кричать. Не на кого злиться. Только на себя. Как-то раз, после особенно жёсткой ссоры, Клэш не пришёл на крышу. Секби нашёл его в подвале их же дома, в подсобке, где хранились старые велосипеды. Клэш сидел на корточках, прислонившись к стене, и плакал. Тихо, беззвучно, словно стыдясь даже этого. Рукава его кофты были закатаны, обнажая свежие, красные полосы на бледной коже. Секби не сказал ни слова. Он просто опустился рядом, взял его за руку и сжал так крепко, что кости хрустнули. Он не говорил «это пройдёт» или «не делай так». Он просто сидел с ним в пыльной темноте, в полной тишине, кроме прерывистого дыхания Клэша. — Они меня ненавидят, — прошептал Клэш, уткнувшись лицом в его плечо. —Я тебя люблю, — ответил Секби. Это было так же естественно, как дышать. Позже, когда Клэш успокоился, Секби достал из кармана бинт и бутылочку с перекисью, которую всегда носил с собой. Он молча обработал раны, его движения были точными и аккуратными. — Твои? — хрипло спросил Клэш, кивая на его собственные, едва заметные старые шрамы на сгибе ладони, которые Секби всегда прятал. — Были, — коротко кивнул Секби. — Пока не нашёл тебя. Они не могли гулять за руку. Не могли целоваться на людях. Не могли рассказать никому. Их любовь жила в дыме сигарет на крыше, в приглушённом смехе в тёмном подъезде, в сжатых руках в карманах курток, когда они шли по ночным улицам. Однажды ночью, стоя на своём девятом этаже и глядя на огни города, Клэш сказал: —Когда-нибудь мы свалим отсюда. Далеко-далеко. Где нам будет похуй на всех. —Уже в пути, — Секби обнял его за талию, прижавшись спиной к его груди, и они замерли, два силуэта на фоне ночного неба.

Их мир был жестоким, несправедливым и полным боли. Но здесь, на краю крыши, в объятиях друг друга, они дышали. И пока они были вместе, в этом хаосе был хоть какой-то смысл.