·𖥸 Эхо Далласа: Кеннеди 𖥸·

«Пока есть любовь и память, нет настоящей потери»

Кассандра Клэр

***

1969 год Лето Нью-Йорк ---------------- Золотое солнце уже показалось в небе и будто прогоняя прочь облака, раскаляло асфальт и дорожные знаки. Ухоженные зелёные деревца, высаженные стройными рядками в небольших парках и аллеях, выделялись молодой и свежей листвой на фоне сплошной серой цивилизации. Просторы улиц Нью-Йорка, сияющего в своём немом величии были оживлены и наполнены гулом машин, голосами людей, цветастыми змейками пешеходов, бегущих по тротуару. Особенно большое количество недовольно сигналящих автомобилей скопилось у многоэтажки, издали ничем не отличавшейся от остальных построек, из которых была составлена большая часть города. Однако интересно это здание было не своим внешним видом, а контингентом тех, кто проживал в нём. Здесь обитали: разнообразные актёры, закончившие свою карьеру, писатели, поэты, художники, музыканты. Большинство из них уже вписали своё имя в историю, но их пути к славе меркли на фоне одной семьи, проживающей на самом верхнем этаже. Именно здесь обосновался бывший 35-й президент США Джон Фицджеральд Кеннеди и его дети: Мирабель, Джон-младший и Патрик. Они жили в тишине и относительном покое, не давая интервью и стараясь как можно меньше привлекать к себе внимание. Но, как известно, там, где Кеннеди, всегда разворачивается нечто интересное. И сегодняшний день не был исключением.

***

Джон проснулся точно по расписанию — в 10:00. За окном уже было светло, но лучам солнца не давали прорваться в спальню глухие шторы, которые Кеннеди не любил открывать. С возрастом (а Джону месяц назад исполнилось пятьдесят два года) бывший президент начал ценить уединение и уют. Поэтому его собственная комната, служившая и кабинетом, и спальней, была обставлена скромно, без особых изысков. Большую часть пространства занимала кровать из тёмного дерева, застеленная кипенно-белыми простынями и большим одеялом. Как всегда, Джек бодро поднялся, бросив короткий взгляд на пустующую часть постели. Там, где должна была спать Алисия, царила щемящая пустота, к которой Кеннеди уже привык. Что-то тронуло сердце Джона. Он вздохнул и повернулся, прогоняя прочь не самые приятные мысли, возникшие в ещё сонном сознании. Попробовал встать, но неудачно развернулся. Резкий прострел боли в спине немного подпортил изначально хорошее настроение, заставляя мужчину скривиться. {Господи, да что ж ты будешь делать…} — страдальчески подумал Кеннеди и уже хотел было полезть в комод за обезболивающим, но что-то его остановило. Джон не стал принимать лекарство, от которого было не слишком много толку. Превозмогая боль и не снимая пижамы, Кеннеди заставил себя сделать утреннюю зарядку, ибо ему не хотелось к шестидесяти годам превратиться в инвалида. Как и ожидалось, разминка немного помогла. Джек надел домашнюю рубашку с брюками и вышел из спальни, сразу же ощутив приятный запах чего-то съедобного. Ароматы шли из кухни, в которой уже вовсю хозяйничала Мирабель. Джон прошёл через коридор, и вновь его глазам открылась знакомая обстановка. Кухня была белой и просторной, одновременно она служила и столовую. Над длинным обеденным столом висел натюрморт, изображающий вазу с грушами и яблоками. — Доброе утро, папа, — Мирабель что-то готовила, старательно постукивая лопаткой о дно сковороды. Судя по всему, девушка пекла оладьи. По крайней мере, Джон успел разглядеть что-то круглое и поджаристое, что Мирабель время от времени переворачивала. — Доброе, доброе… — отозвался Кеннеди, принимая заслуженный поцелуй в щёку. Джон сел за пока что пустой стол и мельком посмотрел на дочь. С годами та стала очень похожа на Алисию: Мирабель была такой же тонкой блондинкой, с выразительным взглядом голубых глаз. Внимание Кеннеди привлёк свежий номер газеты «The New-York Times» — ежедневно его оставляли под дверью каждого жильца. От нечего делать, Джон занялся чтением, заодно подметив по дате выпуска, что сегодня воскресенье. Мирабель не нужно было идти на учёбу, поэтому вязаная кофта неизвестного цвета и белые свободные брюки заменили ей строгую форму юридического колледжа, в котором она училась уже два года. — Звонил дядя Тедди, — сказала Мирабель, переворачивая лопаткой оладушек на сковородке.— Попросил, чтобы ты приехал в Хайаннис-Порт на выходных. Хочет что-то обсудить. Джона эта новость заинтересовала. Он даже отвлёкся от изучения новой статьи в «The New-York Times». Бывший президент зашуршал плотными листами бумаги, которые не совсем ровно сложил на своих коленях и спросил: — Что-то серьёзное? Он уточнял причину? — Нет, но сказал, что хочет поговорить с тобой о чем-то важном. Лично. Мирабель поставила сковороду на неработающую конфорку и выключила плиту. Девушка полезла за тарелками в посудный шкафчик, расположенный над раковиной, желая разделить завтрак вместе с отцом. Кеннеди нахмурился. Ещё никогда Тедди не просил ни о чем подобном. Он был достаточно прямолинейным человеком и вполне мог выдать племяннице какие-то иные детали. Но по внешнему спокойствию Мирабель было понятно — она дала отцу максимум информации. Тему пришлось сменить, ибо за столом отсутствовал ещё один член неполного семейства. И это был далеко не Патрик, который уже как месяц находился в оздоровительном лагере. — А где Джонни? Опять куда-то уехал? — спросил Джон, снова разворачивая газету, дабы изучить политические новости. Мирабель подняла плечи, выражая тем самым неопределенность: — Не знаю, сказал что с каким-то другом встречается… кто-то из колледжа, если быть точной— спокойным голосом отозвалась юная Кеннеди, щедро накладывая на тарелку румяные оладьи и поливая их сверху джемом. Джон усмехнулся про себя. Джонни в последнее время очень часто отлучался из дома, и всё бы ничего, но юноша стал частенько забегать в местную цветочную лавку и покупать самые дорогие букеты. Откуда Кеннеди это было известно, пускай останется секретом. Единственное, что бывший президент мог понять, так это то, что скорее всего у сына появилась дама сердца. Дело живое, Джек и сам ни раз вспоминал свою бурную юность, наполненную алкоголем, красивыми девушками и ранними попытками казаться «взрослым». Джон решил не вмешиваться не в свое дело, ибо он был полностью уверен в самостоятельности сына. Тем более, за Джонни вёлся пристальный присмотр со стороны вездесущих агентов спецслужб, готовых в любой момент защитить его. Более вопросов не последовало, и разговор перетек в более расслабленное, нейтральное русло.

***

Небольшой ресторан на перекрестке улиц Обеденный зал --------------- Обеденный зал достаточно скромного и небольшого ресторанчика был наполнен звуками жизни: многочисленные голоса собрались в один успокаивающий шум, перекликаясь со звуками дребезжания посуды и звяканьем столовых приборов. Зал был достаточно большим, оформленным в греческом стиле: высокие белые колонны с барельефами богов, лепнина на потолке, изображающая мифологических существ вроде отрубленной головы Медузы Горгоны или многоголовой Гидры. В самом центре банкета мерно плескался действующий фонтан, в котором плавали золотые рыбки. Солнце светило нещадно, наполняя всё пространство своим мягким, но жгучим светом. За одним из самых дальних столиков сидела пара: возмужавший Джон Кеннеди-младший и его девушка, Олимпия Харрис Линкольн. Младший Кеннеди был взволнован. Олимпия стала первой девушкой, с которой у него завязались серьёзные отношения, длящиеся вот уже два месяца. До этого именно она проявляла инициативу и устраивала встречи с ним, даже успев познакомить Джона с собственной многочисленной семьёй. Джонни понимал, что это всё это неправильно. Именно он должен водить девушку по кафе и кинотеатрам. Он очень долго не решался пригласить её на свидание — скромность и нерешительность очень мешали молодому человеку, как в повседневной жизни, так и в общении с объектом симпатии. Понадобилось много времени, чтобы наконец-то выдавить из себя многострадальную фразу: «Может, сходим куда-нибудь? Я знаю одно хорошее место, тебе там понравится!» Как и следовало ожидать, Олимпия не отказала Джонни. И вот, выдался такой замечательный день, когда они наконец-то смогли встретиться в небольшом ресторане, где их никто не должен был беспокоить. По крайней мере, на это стоило надеяться. Младший Кеннеди очень переживал, что что-то может пойти не по сценарию. Он не притронулся к давно остывшему чаю и даже не попробовал предложенные заведением булочки с клубникой. Оставшись наедине с Линкольн, он совершенно не знал, как себя правильно вести с девушкой и лишь периодически кивал на каждый вопрос с её стороны, особо не вдумываясь в смысл реплики. А вот Олимпия, в отличие от Джонни, была безмятежна. Мелкими глотками она пила чай, попутно ведя с Кеннеди незамысловатую беседу: —…Я читала Твена. Помнишь, ты мне дарил сборник с его повестями? Я перечитываю его каждый месяц по два раза. У мистера Твена удивительный слог, — Олимпия снова отпила из миниатюрной чашечки, которую так элегантно держала двумя пальцами. Неизвестно, в какой момент разговор о предстоящей учёбе в Гарварде перерос в воспоминания о детстве. Олимпия вообще не заостряла внимание на слишком серьёзных вещах. Она любила посмеяться, вспомнить что-то забавное и поделиться этим. Это действовало как хорошее успокоительное, помогая забыть о некоторых навязчивых мыслях. На Кеннеди это почему-то не работало — слишком уж сильно он нервничал. — О, Я никогда этого не забывал. Но я не ожидал, что он так тебе понравился…— Джонни улыбнулся, желая хоть как-то поддержать беседу. Олимпия засветилась от счастья, когда юноша впервые за полчаса сказал что-то внятное: — Такой подарок куда ценнее, чем золотые безделушки, — подметила Олимпия, поймав взгляд парня. Джонни смутился, понимая, что сказал что-то из ряда вон выходящее. Он сжал пальцы и всё же нашёл в себе силы поднять на девушку взгляд. На мгновение голубые радужки задержались на лице Олимпии, пробегаясь по давно знакомым чертам: было в ней что-то от сразу нескольких наций. Чего только стоили пышные каштановые волосы с лёгким отблеском или слегка прищуренные, как у орла, глаза. Гордый профиль выдавал в ней представительницу ирландского народа, из которого происходили некоторые её предки. Сама Олимпия любила шутить о том, что не имеет определённой национальности — в ней сразу сочетались ирландская, шотландская и даже французская кровь. Поэтому нельзя было предсказать, чьи гены взыграют в ней в той или иной ситуации. — В этом скорее виновата моя скудная изобретательность. Я просто тогда не знал, что дарить девушке, — ответил Кеннеди-младший, усмехнувшись. Олимпия взглянула на собственные наручные часы и заметила: — Мы уже двадцать минут говорим только обо мне. А ты всё молчишь. Может, ты что-нибудь мне расскажешь? Джонни не успел ответить: Олимпия неожиданно замерла. Аккуратно поставила чашку на блюдце, не отрывая глаз от чего-то, что привлекло её внимание. Черты лица разгладились, улыбка исчезла. Смена настроения была мгновенной. — Мне кажется, нам пора уходить, — тихо сказала девушка, убирая с лица мешающую челку. — Тут становится очень неуютно. Джон-младший оглянулся и моментально всё понял. В зале, как по волшебству, начали скапливаться вездесущие репортёры. Кто-то явно выболтал им, где уединились сын бывшего 35-го президента и его подруга сердца. К ним и без того было приковано повышенное внимание. Сейчас же, когда их обнаружили, Олимпия понимала: придётся бежать отсюда. И чем быстрее они это сделают, тем лучше будет для неё и «Джон-Джона», как назвали младшего Кеннеди в прессе. Кеннеди вздохнул. Ни секунды покоя от этих навязчивых людей… — Не нервничай, мы сейчас уйдём, — Джонни и Олимпия попытались незаметно покинуть зал, но более шустрые журналисты уже вовсю щёлкали фотоаппаратами, запечатлевая спины спешащих к выходу молодых людей. ------------ — Прости, пожалуйста, что так вышло, — виновато сказал Джонни, когда машина, в которой они сидели, уже достаточно далеко отъехала от ресторана.— Признаться, я очень многое не просчитал… И извини, что я не смог поддержать беседу. Просто… у меня всё это впервые, и я боюсь ляпнуть что-то не то и обидеть тебя. Они ехали к дому Олимпии, подальше от центра Нью-Йорка, чтобы побыстрее затеряться в плотном транспортном потоке. Линкольн держала руки на коленях, слушая объяснения юноши. Конечно же, она всё прекрасно понимала — Джонни был достаточно стеснительным человеком, нерешительным и очень мягким по натуре. Она находила эту его черту очень милой. Плотно запахнув лиловый пиджак, который она надела на свидание, Линкольн взглянула на Кеннеди-младшего. Тот выглядел очень виноватым и поникшим, а его блестящие глаза казались почти щенячьими. Сильное внешнее сходство со своим знаменитым отцом никак не повлияло на характер юноши: если у Джона-старшего был определённый внутренний стержень и выдержка, то Джон-младший был слишком чувствительным и лояльным. — Я не обижаюсь, — ответила Олимпия.— Просто не очень приятно, что они так настойчиво лезут в чью-то жизнь. Может, в следующий раз поедем куда-нибудь в другой штат, например, в Вирджинию. Ты видел, какие там леса? Мы просто обязаны там прогуляться! Линкольн чуть-чуть улыбнулась. Ей не хотелось обижать парня, хотя она понимала: даже там журналисты будут их преследовать. Она знала, на что идёт, когда начала встречаться с одним из клана Кеннеди. Поначалу ей это казалось захватывающим приключением, но теперь её очень сильно пугало то, что каждый её шаг фиксируется и распространяется по газетам. Девушка опасалась, что в её комнате могут стоять прослушивающие устройства, а её младшая сестра то и дело жалуется на «странных парней с камерами», которые постоянно ошиваются у них под окнами. Она была благодарна Джону за попытки оградить её от этого, но даже ему было не под силу совладать с любопытством масс. {Им только дай повод — и они уже полночи дежурят у тебя под окнами. Я не хочу этого для тебя}— подумал парень, наивно полагая, что отсутствие реакции с его стороны заставит прессу потерять к ним интерес. Младший Кеннеди отвернулся к окну, глядя на проносящиеся цветастые вывески магазинов. Лампочки, из которых были составлены эти названия бутиков и баров, были отключены, отчего баннеры были лишены того особого шарма, какой они являли с наступлением ночи. Да, ночной Нью-Йорк был неповторим в своём неоновом великолепии. Это был город, разивший своей красотой сердца туристов. Когда Джонни только переехал сюда, он часто любил наблюдать из окна за тем, как живёт мегаполис: как он дышит, говорит голосами разномастных прохожих и коротко вскрикивает гудками проносящихся по трассе машин… Остаток пути прошёл в молчании. Олимпия уснула на плече Кеннеди, а Джонни, гонимый беспокойством, глубоко погрузился в свои, не самые радужные мысли.