heaven is a place on earth with you

Капли дождя бьют его кожу словно пули. Ему следовало прислушаться. Его день рождения испорчен. Потому что следовало прислушаться. Хотя весна уже ступила свои права, все еще холодно по вечерам, особенно в одиннадцать. Он обхватывает себя руками в надежде согреться, но атласная рубашка еще больше холодит тело, мокрая насквозь, как и его глаза.Прямо сейчас ,в его 21-й день рождения, он должен был праздновать с приятелями в студенческом общежитии, веселиться или хотя бы ухватить «десерт» на ночь. Сынмин предупреждал, что идти туда не стоит. Что его друзья ему совсем не друзья. Они, в сущности, были типичными студентами колледжа, которые сорят деньгами родителей и ко всем, кто не состоит в их сообществе, относятся, как к дерьму. Хенджин не состоял ни в одном сообществе, так что и к нему относились как к дерьму. Он не мог сказать точно, как оказался в их компании. Кажется, некоторые из них учились с ним на одном потоке, пропускали лекции и просили у него конспекты, отлынивали, а потом просили у него ответы на тесты. Потом они втягивали его в свой круг на разных вечеринках, представляя другим как «тот симпатяшка». Он предполагает, что для них он лишь инструмент, декорация. В любом случае, не часть их компании и никогда ею не будет. Под откос все пошло, когда он переспал с одним из них. Это был самый приятный из всей компании парень и Хенджин, по правде говоря, был в него немного влюблен. В итоге все закончилось неловким «я просто развлекался», и эти слова кружились в голове у Хенджина неделями. После этого они продолжили играть с ним и его чувствами. Одному за другим, он позволял им использовать себя, хотя знал, что никому из них не хотелось быть его парнем или даже другом. Но сил остановить их не было, а себя- тем более. Он просто хотел быть замеченным, быть кем-то, а не деталью интерьера. А сегодня ночью его сосед по комнате умолял его не ходить. —Я уверен, что это плохая идея,—бормотал Сынмин, держа обе руки Хенджина в своих. Он был его соседом с начала учебного года и чертовски нравился ему, настолько, что Хенджин не мог смотреть ему в глаза, отказывая. —Я пойду, Сынмин. —Хотя бы позволь пойти с тобой,—Сынмин большими пальцами погладил его запястья, запустив толпу мурашек по телу. —Нет, я не хочу,—солгал Хенджин, стараясь не замечать обиду в чужом взгляде, а после вырвался и ушел. Это эгоистично, но он сожалеет, что Сынмин не настаивал чуть больше. Потому что Сынмин прав, всегда прав. Никто даже не поздравил его с днем рождения, на собственной вечеринке. Самое большее,что ему подарили- окинули взглядом и сунули в руку стакан с неизвестной жижей. Он надеялся, что хотя бы займется сексом с кем-то, получив хоть это внимание, но увы. Ничего.Сейчас он плелся за компанией, пытаясь хоть одну пару глаз обратить на себя, в то время как общежитие наводняли новые люди, которых он даже не знал. Наконец, он тихо обратился к «приятному» парню, с которым переспал первым. —Что ж, мы займемся сегодня чем-нибудь? —А? —Ну, я имею ввиду…то есть, у меня сегодня день рождения, и… Парень покосился на него:—Ну ок, то есть, если нужно, можешь идти. Можешь идти. С вечеринки в честь своего дня рождения. Парень отвернулся, возвращаясь к разговору, который вели остальные, и не заметив, как исказилось его лицо. Хенджин бросил жалкий взгляд на остальных- не смотрит ли кто на него?- но нет, все были заняты беседой, в которую его не включали. Он ощущал себя невидимым сегодня, больше, чем обычно. Даже капли дождя, падающие и исчезающие на асфальте, были реальнее него. Он боролся с желанием позвонить Сынмину и попросить забрать- как он обычно делал раньше (и, к ужасу своему, это случалось нередко). Но после сегодняшнего он слишком стыдится взглянуть в это милое, прекрасное лицо, всегда утешающее его, вне зависимости от того, сколько раз он наступал на один и те же грабли. Сынмин – это чудо, и Хенджин знает, что не заслуживает его. Но всегда хотел его, еще с первого дня встречи в момент переезда. Сынмин - один из самых чистых сердцем людей, которых он когда-либо встречал, а его улыбка - самый яркий источник света. Свет, на который Хенджин быстро стал полагаться, тот, который раз за разом вытаскивал его из тьмы на протяжении года. Прямо сейчас Хенджин окутан тьмой, в прямом и переносном смысле. Жаль, что у него нет света.Если бы он только прислушался. Внезапно свет появляется- Хенджин щурится и прикрывает глаза ладонью от яркого света фар. Должно быть, он выглядит отвратительно сейчас, весь мокрый и растрепанный, с потекшим макияжем. Хотя, плевать, как он выглядит. Но тут слышится знакомый голос и сразу становится не плевать на вид. —Хенджинни…—Он опускает руку и смотрит на машину- это Сынмин.—Что же ты не позвонил, милый? «Милый». Хенджин не может описать, что он чувствует, таких слов просто нет. Даже в самой кромешной тьме он трепещет от таких слов и голоса, их произносящего. —Ну…—Хенджин вздрагивает и замолкает, его голос звучит сорванно, будто он рыдал, и Сынмин, конечно, сразу это сможет определить.—А что ты тут делаешь? —Я…,—Сынмин откашливается и продолжает, несколько смущенно,—Я хотел пойти на вечеринку и проверить, то есть, увидеть тебя. Хенджин застывает. Сынмин приходил увидеть его. Даже после того, как ему достаточно грубо отказали. —Хенджин,—начинает Сынмин увещевающим голосом и подбородок с нижней губой Хенджина начинают дрожать.—Садись в машину, иначе оба заболеем. Это, очевидно, не единственная причина, и Хенджин начинает дрожать уже всем телом. Он совершенно не может смотреть в глаза парню, которого не заслуживает. Хенджин не заслуживает этого чудесного света. —Я и пешком могу дойти,—бормочет он, как будто не знает, что идти под дождем ночью ему не позволят. Да он и сам бы не пошел, но стыд от возможности смотреть в глаза соседу в ближайшее время был слишком силен. —Хван Хенджин! Он знал, что с этим тоном лучше не спорить. И он действительно промок, замерз и устал. И вдруг Сынмин больше не будет спрашивать?Хотя будет. Всегда так делает. Хенджин это знал. Он обходит машину, борясь с чувством вины, что намочит салон, и даже притормаживает, но Сынмин уже распахнул дверь. Сердце Хенджина колотится, когда он запихивает свою тушку поскорее, не желая, чтоб дождь попал внутрь машины. —Вот и хорошо,—умиротворяюще бормочет Сынмин, терпеливо ожидая, пока он расположится в кресле и пристегнет ремень. Хенджин едва не всхлипывает, и становится только хуже, потому что Сынмин тянется к нему, отводит трясущиеся руки и пристегивает ремень сам. —Я и сам могу,—вяло отпирается Хенджин, будто у него не заняло это целую вечность, Сынмин отшучивается: —А уже все. И, хотя голос его легкомысленен, лицо суровое, и Хенджин хочет свернуться калачиком и плакать всю оставшуюся жизнь, потому что это все отвратительно. Он отвратителен.А Сынмин заслуживает гораздо большего, чем «отвратительно». Дождь барабанит по машине все сильнее, пейзаж за окнами сливается в уродливое, тоскливое пятно. —Хочу заехать на парковку,—говорит Сынмин, умный и осторожный, понимающий, что ехать в такую погоду опасно.—Переждем там, пока дождь и ты успокоитесь. Хенджин дергается. Нет, Сынмин просто хочет дать ему время, утешить, но все равно как то не по себе. Тело снова дервенеет, дыхание сбивается, он с трудом откидывает сумку, с которой ходил на вечеринку, на заднее сиденье, не в состоянии держать дальше. Сынмин все это время молчит, ведет аккуратно и заезжает на ближайшую пустую стоянку, а затем возится с печкой, потому что его пассажир трясется как лист на ветру, не зная, что это не от холода. Затем берет его руку и мягко просит: —Хенджин, нужно успокоиться, ладно?Хенджин трясет головой, готовясь к деликатной нотации: —П-прости, я…я… —Малыш, просто дыши, давай же, дыши со мной. Малыш. Нет, успокоиться совершено невозможно. Не в то время, как Сынмин смотрит на него так ласково. И не после того, как Хенджин его не послушал. —Прости…Я должен был послушать тебя, должен, но никогда этого не делаю. Прости! —Хенджин. —Они всегда заставляют меня чувствовать себя ничтожеством, а ты наоборот..Я знаю, ты относишься ко мне лучше, чем кто-либо, и ты так сильно нравишься мне, и я знаю… Его голос срывается, одновременно с этим Сынмин кончиками пальцев касается его лица. —Не стоило мне тебя отпускать,—И это тоже в духе Сынмина- взять на себя ответственность даже за ошибки Хенджина.—И я должен был сделать это давным давно. —Что?—нервно спрашивает Хенджин, хотя и так догадывается, видя, как Сынмин приближается к нему медленно. Но это слишком хорошо, чтобы быть правдой. —Могу я поцеловать тебя?Он так близко, что губы чуть касаются губ во время речи. Хенджин клянется, что планета развернулась и вертится в другую сторону, потому что замечательный Сынмин собирается его поцеловать? Его, ведущего себя, как полный идиот и выглядящего сейчас, как кучка дерьма? —Да, черт, да! Сынмин мгновение смотрит ему в глаза, выражение его лица смягчается, затем наклоняется и запечатлевает на губах Хенджина нежнейший поцелуй. Промокшая одежда перестает быть холодной. Губы Сынмина - это рай на его губах. Хенджин тянется навстречу, пытаясь продлить это замечательное чувство, которого давно желал. Почему он не делал это раньше? Что его сдерживало? Толпа уродов из студенческого братства? Он даже всех имен не помнил. Сынмин, на его взгляд, отстраняется слишком быстро и стягивает с себя толстовку. —Зачем это,—ойкает Хенджин, а Сынмин кивает на его рубашку: —Сними. Он отчаянно краснеет, когда пытается справится с мокрой тканью, намертво к нему прилипшей, а затем натягивает толстовку. На голове образуется гнездо, но прежде, чем он предпринимает что-то, Сынмин, лаская, пальцами укладывает волосы. Приятно. Должно быть, он уже на небесах. —Спасибо,—бормочет Хенджин, теребя холодными пальцами рукава. Он почти согрелся, в голове прояснилось. СЫНМИН ЕГО ПОЦЕЛОВАЛ. —Ты не должен благодарить за это. Я всегда буду с тобой, ты же знаешь, Хенджин? Всегда. —Знаю,—Хенджин с трудом сглатывает, пытаясь придумать, как можно отблагодарить своего спасителя, но очень трудно соображать, когда нежные пальцы гладят его волосы.—А мы могли бы…ну… —Что, малыш? Только попроси. Ему внезапно становится страшно. А что если это просто жалость? —Я хотел сказать, могли бы мы- если только ты действительно хочешь- и я пойму, если нет, потому что я этого не заслуживаю… Сынмин бросается на него внезапно, прижимается к губам, сбивая дыхание.—Боже,—бормочет он, лишь на мгновение отрываясь от губ.—Иди ко мне. Хенджин тут же подчиняется, кое как отстегивает ремень и перебирается на его колени- наверное это выглядит очень неуклюже, но это теряет значение, когда Сынмин смотрит на него с таким неприкрытым желанием. Их губы соединяются снова, барабанящий дождь сливается в единый звук с ударами сердца, пока Хенджина сжимают в крепких объятьях и целуют так, словно вечность этого ждали. —С днем рождения. И прости за то,что случилось с тобой. —Это только моя вина,— Хенджин отстраняется и решительно встречается с его взглядом.—Как и всегда. —Просто хочу, чтобы ты относился к себе лучше. Ты- это весь мир, понимаешь? Хенджин не может сдержать скулящего стона, но может снова прикоснуться к губам. Может прижаться еще теснее, согреться, спрятаться ото всего в крепких объятиях. Его джинсы промокли, но все, что он чувствует- как горячие ладони оглаживают его бедра, ласкают, тянут к себе. Их движения должны быть неловкими, но все, что происходит сейчас, происходит гладко, словно они делают это не в первый раз. Может Хенджин мазохист, раз отказывал себе в подобном, хотя спал лишь в пару метрах каждую ночь?Десять минут назад его тело было как замороженное, теперь же все чувства обострены до предела- он чувствует запах шампуня, которым они оба пользуются, еле заметный вкус латте на губах, и то, какие они мягкие. —Малыш, джинсы насквозь мокрые,—мягко смеется Сынмин,а Хенджин снова скулит, понимая, что намочил его. —Прости…Мне нужно…? —Только если хочешь. Хенджин закусывает губу в размышлении- насколько рискованно сидеть на коленях Сынмина в трусах и его толстовке? Звучит опасно, и он готов окунуться в эту идею с головой. Он тянется к пуговице, затем к молнии, присоединяются Сынминовы руки, помогают, и только тут Хенджин вспоминает кое-что важное, что надел, планируя насыщенную ночь. Нечто милое и кружевное. Он дергает джинсы назад, но Сынмин успевает рассмотреть и расплыться в легкой улыбке. —Не смей! И сегодня мой день рождения, ясно?! —Я ничего не говорил,—хмыкает Сынмин, поглаживая его ногу, вероятно пытаясь успокоить, но получалось ровно наоборот.—Они прелестные. И ты прелесть.—Хенджин сдерживает стон. Эти слова -он жаждет их, постоянно выпытывает у людей, которые отказываются их произносить, но Сынмину даже просьбы не нужны.—Ты еще хочешь снять джинсы? Хенджин рассеянно кивает, занятый мыслью, что будет сидеть сейчас на коленях в женском белье, а Сынмин не сводит с него глаз, жадно наблюдая, как сантиметр за сантиметром открывает его взгляду нежно-кремовая кожа. Им приходится попотеть обоим, прежде чем удается освободится от джинс. —Ты не хочешь перелезть назад? Дождь не собирается кончаться, и я боюсь, что ты откинешься назад и случайно сдвинешь машину. —Я не такой неуклюжий,—возмущенно пищит Хенджин,—Не смотри!—последнее,что ему нужно, чтобы парень видел, как он карабкается между сиденьями в трусах. —Не смотрю,—соглашается Сынмин и помогает перелезть (потому что Хенджин действительно неуклюжий), а когда перемещение завершено-оборачивается и рассматривает его, заставляя краснеть в очередной раз. —Ты прекрасно выглядишь. Он сбрасывает ботинки и перелазит тоже, опираясь коленями на свободное пространство, и снова прижимается к его губам, нежно, не так, как хотелось бы Хенджину. —С днем рождения, милый. Хенджин запускает пальцы в каштановую шевелюру, как давно хотел:—Ты целуешь меня потому, что день рождения? Сынмин ничего не говорит, но целует снова, с удвоенной силой, руками пробираясь под толстовку, сжимает талию, как тисками и нависает сверху, рыча в ухо:—Сам- то веришь в это? —Наверное? —Чушь,—он подминает его под себя, загораживая от мира.—Я хотел тебя с первого дня, как увидел. Хенджин охает. —Я тоже. Прости, что так долго…—и почти всхлипывает, растроганный и возбужденный. —Знаю, не волнуйся об этом,—Сынмин проводит языком по выглядывающей из-под ворота ключице, заставляя его снова дрожать.—Теперь ты мой. Хенджин, наверное, мог бы отключиться из-за всего, что сейчас чувствует, но он не хочет отключаться; он хочет продолжать целовать Сынмина, пока его дыхание не собьется, пока не взорвется. И он тянет его за волосы, откидывает его голову назад, чтобы их губы снова соприкоснулись, беспорядочно и пылко. Его ладони скользят по обнаженному торсу, о чем он мечтал с тех пор, как увидел Сынмина выходящим из душа. —Все хорошо, милый? Сынмин слегка отстраняется, вытирая с его лица капли с волос, Хенджин же думает, благоволит ли ему сегодня удача? —Хочу тебя,—бормочет он, нерешительно касаясь пояса его брюк. На мгновение дыхание Сынмина становится пугающе хриплым и рычащим, он тихо ругается и ловко освобождается от своей одежды, без промедления вжимаясь в Хенджина. Его руки притягивают к себе бедра, а губы возобновляют отчаянные поцелуи, вынуждая Хенджина скулить и извиваться. —Сынмин?—Хенджин сглатывает и зажмуривает глаза- он чувствует, как парень крепко прижимается к нему, и ему кажется, что он может умереть, если они немедленно не трахнутся. — Пожалуйста, скажи мне, что у тебя здесь есть смазка. Его бедра подрагивают в такт словам. Сынмин поднимает голову, нахмурив брови:—Зачем мне в машине смазка? —Боже,— стонет Хенджин. Он не знает, почему ожидал, что Сынмин будет регулярно заниматься сексом в машине . Он знает, что тот не девственник, но он точно не встречается с парнями из студенческого братства каждые выходные, как это делает Хенджин. —Конечно, ее тут не может быть. Ты просто маленький ребенок. —Хей! —Сынмин просовывает руку под толстовку и щипает его за сосок.—Прости, малыш, я бы непременно устроил праздничный секс, если б мы не застряли посреди потопа. —Все в порядке,—Хенджин тихо смеется, несколько разочарованный, но все еще благодарный за полученный контакт.—Мы найдем, как скоротать время. Куда я бросил сумку? Мне не нужна вод…О! Моя сумка! В его сумке есть смазка! Он отпихивает Сынмина, игнорируя «Какого хрена», и принимается шарить руками в полумраке, наконец натыкаясь на противно-мокрую сумку, которую обычно берет с собой на подобные мероприятия, с косметикой, водой, и, конечно, смазкой и презервативами. —С тобой точной все нормально? — Хмыкает Сынмин. Хенджин вместо ответа трясущимися руками раскрывает перед ним сумку, демонстрируя содержимое, и в ответ получает взгляд, от которого сводит низ живота. Сынмин входит медленно, до смешного медленно. С одной стороны, Хенджин тоже хочет насладиться их первым разом, с другой , если он не кончит до полуночи, то будет считать свой 21-й день рождения провалом. — Ш-ш-ш, ангел, — шепчет Сынмин ему в шею хриплым голосом, когда Хенджин издает нетерпеливые звуки. – Позволь мне насладиться. — Нет, —Хенджин хнычет, как ребенок. —Сегодня мой день рождения, дай мне выбрать темп. —Негодник,— стонет Сынмин, а Хенджин хихикает. Его сосед по комнате буквально по уши в нем сейчас, но они разговаривают, будто на званом ужине. —Пожалуйста, Сынминни,— выдыхает он, не стесняясь умолять, если это даст ему то, чего он хочет.— Я так сильно хочу тебя. Сынмин издает милый звук, член пульсирует внутри его, затем выходит и входит обратно так быстро, что Хенджин видит звезды и кричит. —Тише, малыш, — смеется Сынмин, но Хенджину наплевать, что весь кампус слышит их на этой парковке. Сынмин соединяет их губы и тихо стонет, когда начинает подбирать ритм, насколько это возможно в неудобном, стесненном положении в машине. Но это все равно хорошо, потому что Хенджин сейчас на седьмом небе от счастья. — Это охуенно,— скулит он, потея в толстовке, но отказываясь ее снимать. — Я рад,—хмыкает Сынмин, двигая бедрами как настоящий эксперт, намного лучше, чем любой из тех, с кем Хенджин встречался, сколько себя помнит. —Ты заслуживаешь самого лучшего. —Прекрати,— слезы застилают ему глаза. —Ты и есть самое лучшее. Сынмин одаривает его нежнейшей улыбкой и ускоряется. Хенджин со всхлипом запрокидывает голову, обхватывая его руками и ногами и цепляясь за него изо всех сил. Он никогда не испытывал ничего более сильного, никогда не испытывал такой эйфории, такой заботы , такого желания. —Я так сильно хочу тебя, —бормочет он маловнятно,— Еще и еще, навсегда... Он говорит серьезно. Он не хочет, чтобы сегодняшняя ночь была первым и последним разом, когда он чувствует себя так близко к Сынмину; не хочет, чтобы это был первый и последний день рождения, который он вот так проводит с ним. —Я тоже хочу тебя. Теперь ты мой, понял? Он меняет положение бедер, и это, наряду со словами, заставляет Хенджина всхлипывать, тело сжимается, готовясь упасть в головокружительный оргазм.—Никогда больше не позволю тебе переступить порог их общежития. Это, пожалуй, лучшее обещание, которое Сынмин когда-либо давал ему. В этот момент он не может ответить, может только стонать и плакать, цепляясь за его предплечья, целовать, насколько это возможно при таком темпе, и выгибаться навстречу сводящим с ума прикосновениям. —Я постараюсь, чтобы это был лучший день рождения в твоей жизни, — говорит ему Сынмин срывающимся голосом из-за неровного дыхания. Стекла машины запотели от тепла и размыты от дождя, и по какой-то причине это внезапно видится Хенджину самым прекрасным.—Я использую каждое мгновение этого дождя и после ты еще долго не сможешь ходить ровно. Я сделаю тебя своим. — Черт возьми, Сынмин, — кричит Хенджин. Он никогда не ожидал услышать что-то подобное из уст Сынмина, и хочет слышать еще, еще, еще.—Пожалуйста! —Я держу тебя, малыш,—он прижимает его бедро к своей груди, чтоб удобнее было двигаться, и мягко улыбается в ответ на его вскрик. —Мой. Еле слышное «Твой» сливается с дыханием и дождем, Хенджин крепко держит Сынмина, когда тот следует за ним через край, обильно кончая в презерватив — в единственный барьер, разделяющий их, — и отказывается отпускать, окутанный теплом и светом Сынмина, пока дождь не прекратится и их прерывистое сердцебиение не выровняется. Это, пожалуй, самое близкое к раю место, в котором он когда либо бывал.