Я нормальный!

Юра Татищев — абсолютно адекватный город, безумно рациональная личность, умеющая хорошо разбираться в своих эмоциях, распределять время, а ещё депрессировать, сидя на балконе, пока никого нет. Режим чёрных небес включён, также включена обратная пропорция, режим потребности общения уменьшен, доходя чуть ли не до самого нуля! Он не умеет разговаривать со всеми на серьёзных щах, вечно переключаясь на шутки, дабы сгладить нарастающую для себя неловкость, он не может скрыть гнев или контролировать панические атаки, удары резкой эйфории, не может избавиться от привычки курить, дабы успокоиться. Но это же не делает его каким-то ненормальным? Половина России таким занимается, если не полмира... У него есть любимая девушка, кент и лучший друг... Разве у него не всё в порядке?... Он же точно такой, как все... Как все... Значит, всё отлично... Какие могут быть у такого нормального человека проблемы, ха?... — Юр, ты закончил? — осторожно потряс за плечо Татищева Уралов, осторожно убирая с чёрных глаз нависшую чёлку, мягко заправляет обросшие прядки за ухо. Юра активно заморгал и немного неуверенно потряс головой. — Кость, я не понимаю, что ты имеешь в виду под проблемами и переживаниями... Ну, у меня же всё шикарно, я буквально купаюсь в шоколаде, я же ну это как бы счастлив... Екатеринбург мягко присаживается перед Юрием, находящимся в мягком, даже слишком мягком кресле на колёсиках. Оно шатается. Татищеву неуютно. Уралов же нежно берёт руки друга в свои и осторожно их сжимает. — Юр, если хочешь, то давай попробуем подумать вместе. Подумаем о том, чего бы тебе хотелось, о неприятных мыслях, о неприязненных чертах и грузиках, которые тянут тебя вниз, хорошо? Янтарные глаза очень доверительно глядели прямо на бледное лицо, опущенно глядящее только на свои колени, которые прямо сейчас готовы были дать ему ответы на все представленные вопросы и запросы. — Юр, психолог не сможет тебе помочь без конкретного запроса, понимаешь? Он не телепат, как и я. Хочешь поговорить? Можем сесть на диван. Будешь чай? Чем ты себя уютнее будешь чувствовать, тем быстрее мы докопаемся до истины, и тебе станет легче, честное Ураловское. И большая рука на удивление (как что-то настолько огромное может быть таким мягким и нежным?!) аккуратно провела большим пальцем по полотняной белой щеке. — Д-да, Кость, наверное, я буду чай. Спасибо, — Юра игриво подмигнул, но по голосу была слышна потерянность. Уралов не стал более медлить и пошёл ставить чайник, пока Татищев сердито рисовал на листочке агрессивные полосочки, сразу же разучившись адекватно формулировать предложения. Он мужчина. Это лет так двести назад так ярко подчёркивал Уфа, отбрасывая всё девчачье и несоответствующее воспитанию настоящего Парня с большой буквы. Прошло уже почти три века, но в Юрия врезались эти слова, как врезается в вены препарат, вкладываемый через шприц. Это растворилось в его крови, и он, кажется, уже не мог жить без этих установок?... У мужчины не должно быть проблем, он не должен плакать или эмоционировать. Он сильный, храбрый, стойкий, суровый. По крайней мере, должен быть... Но почему прямо сейчас, думая об этом, он роняет на пол карандаш и заходится в диком плаче. Отчего? Он не мужчина?... Он не тот, кого хочет видеть его уже давно изменившийся брат?... А вдруг все вокруг отвернутся от него?... Он же ну... Неправильный... Не такой... Плач обычно закрывает пеленой все подступающие звуки, но как чашка грохнулась на стол, он чувствовал абсолютно отчётливо. Ощущал своей кожей миллиарды вопросов, на которые Уралов не мог сейчас получить ответов, да и не желал. Единственная его жажда сейчас была в том, чтобы помочь справиться Юре с такой странной и резкой панической атакой. Татищев понял, что Костя открыл окно, так как в спину пахнул зимний едкий Екатеринбургский воздух, странно, конечно, что в спину, а не в ноги, там же вроде конденсация какая-то была... Юрий понял, что Костя пытается что-то ему втолковать, что-то говорит, но черноволосый не понял абсолютно ничего, отчего слёзы покатились с ещё большей силой — он виноват в том, что Уралов старается, а он не может успокоиться. Он опять делает всё не так. Собственно, как и всегда... Плюсом к удушающей истерике прибавился блядский туберкулёз, схвативший Татищева за горло и заполнивший всё его пространство едкой паутинкой, паразитическим червём. Вскоре Константин совершенно потерял границы, наверное, испугавшись, а может, просто разнервничался. Он начал щупать пульс то на руке, то на шее, впихивал в Юру наполовину разлившийся в панике остывший чай. Очень громко звал Челябинск по имени, а ещё целовал... И плакал. Костя плакал. Этот суровый мужчина ронял слёзы ужаса на отяжалевшее тело друга, отталкивающего чай. Он же без сахара, в конце концов. Странное чувство освещения достигло Юрия, когда он почувствовал на губах первый поцелуй. Нет, ну либо Костян пытается повторить сцены из этих америкосовских фильмов про принцесс, либо делает искусственное дыхание... ЛИБО ПРОЩАЕТСЯ. И сразу появилось резкое желание выкашляться и крикнуть: «Кость, я в порядке, я не умираю, не прощайся раньше времени!» Ну и, может быть, попрощаться с ним также, ну чтобы знал, как это неприятно, когда тебя в могилу раньше времени сводят... — К-К-Кхость, — выкашлял имя лучшего друга Юра и издал ещё пару горьких звуков, потом, показав знак качества в виде поднятого пальца вверх, выпалил: — Кость, я, конечно, туповат, но вроде умный, пожалуйста, не думай, что я просто так сдохну. Костя не стал отвечать, не стал перечить, он сорвался и заключил его в объятия, пока Татищев обтирал мокрые глаза об травянисто-зелёную футболку своего импровизированного психолога, параллельно теперь утешая Уралова, меняясь с ним местами. — Кость, а может вместе у психолога позанимаемся? — Юра, пожалуйста, помолчи, умоляю тебя. — Всё-таки смотри, какой ты непроработанный, срываешься на меня, границы мои не уважаешь? — И в каком это месте, любезнейший Юра, я не уважаю твои границы? — Да вот хотя бы сейчас ты спросил, хочу ли я обниматься? — Юра, ты сам лезешь мне под футболку. — Ну а тебе же нравится! — протестующе и играючи на нервах. Да, Юра не умеет управляться с эмоциями. Не умеет быть серьёзным, когда это требуется, чем делает больно окружающим. Зацикливается на плохом и теряется в депрессивных эпизодах. Но если он захочет стать лучше для самого себя, то его не бросят. Его не оставят. Ведь это будет тот же Юра, только более счастливый. Разве от этого близким не станет легче? Прямой пример того — Костя...