—
16 ноября 2025 г., 17:33
Ацуши знал, что это была чертовски плохая идея.
До безумного отвратительная, вязкая, как болотная трясина, такая колючая, но в то же время — невыносимо трепетная.
Захватывающая, тягучая, такая, что расползается тяжестью внизу живота; ложится плотной удавкой на глотку, вгрызается слюнявой пастью прямо в натруженное горло.
Только вместо удавки — крепкие чёрные нити, выжидающе-бережно скользящие под вздернутым кадыком, а вместо оголенных зубов бешеного зверя — грубый шепот Акутагавы над ухом, опаляющий волнами кожу.
— Повтори, Тигр, — его голос раздается по телу невыносимой дрожью, вылизывает горячим дыханием скулы, вписываясь на поверхность невидимыми ожогами. — Что ты сейчас рявкнул?
А в глазах Ацуши наливается гнусное блаженство, скользит гнилая жилка, которая сползает куда-то вниз по кровотоку от одной только мысли, как легко его разозлить.
Как легко завести.
Как легко обвести вокруг пальца, словно Рюноске — его собственный дрессированный пёс, готовый ядом брызгать по малейшему мановению ладони.
— Я сказал, — Ацуши хрипит от легкой нехватки кислорода, и его голос растворяется в тишине темной комнаты, пока тот довольно растягивает уголки губ, — что ты отвратительно предсказуемый. Это даже немного жалко.
Затвор щелкает с точностью до мелочей, воображаемая пуля стреляет промеж чёрных омутов, в которой нечитаемой дымкой селится бурлящий гнев.
О, Ацуши предсказывал и это.
То, как на непроглядной радужке Рюноске выстроится мириада из заточенных лезвий, что жаждут обрушиться на податливое тело, легко извивающееся под затаенным дыханием Расёмона.
То, как на собственной глотке сузится плотная петля, почти впиваясь в кожу под собой зубами, заставляя издать почти истошный, гортанный рык, граничащий с отвратительным блаженством.
Ацуши отлично понимал, что задевает точный, самый важный нерв, но возрастающее в теле напряжение скулило о большем, умоляло сквозь слабую дрожь о нужде довести до ручки, до точки невозврата, до грязного, непристойного удовольствия, которое только с Акутагавой можно себе позволить.
С ним никогда не стыдно. С ним чертовски хо-ро-шо — когда он злится, теряет себя, превращается в нерушимый оплот из гнева, жажды и голода, даёт Ацуши ровно столько, сколько он телом и душой способен взять. Превращает его бушующего тигра в ручного зверька, отдавая намордник с собственной пасти, пока это позволяет раскрытый влажный рот.
Ацуши хочет Акутагаву, потому что с ним сложно, до будоражащего кровь бессилия сложно — и это заставляет его хотеть больше, пока от невыносимой недосказанности обоих не разорвёт в клочья.
Ацуши хочет Акутагаву, потому что с ним можно забыться, возвращаясь в привычное бездействие, пока он рвёт и опустошает, перебирая каждую его косточку, подобно осколкам единой картины.
Ацуши хочет Акутагаву, чтобы ему было хо-ро-шо.
— Думаешь, я жалок? — спрашивает Рюноске, а в голосе ожидаемо леденеет сталь. Охватывает и без того сжатое в путах способности тело, заставляя довольно прогнуться в спине от приятной хрипотцы на ухо. — Но ведь это ты довел себя до ручки, пока извивался во владении Расёмона.
— Ты сделал всё так, как я и хотел, — Ацуши отвечает на выдохе, довольно откидывая голову, когда тёмные нити беспристрастно скользят под прилипшую к коже одежду, властно сжимая талию и внутреннюю сторону бедра. Набирающий обороты жар заставляет его облизать пересохшие губы и сделать новый, глубокий вдох. — Ничтожно предсказуемый до каждой своей едкой усмешки.
Ацуши знает все струны, за которые стоит дёрнуть, подобно намотанному на кулак поводку, чтобы довести Рюноске до бешенства, сокрытого глубоко внутри: где-то под кожей, под кровяными жилками, зарытые в самых низах костей. Ацуши знает, что эту непристойную ярость только ему подвластно выдержать; только ему дозволено испытывать в полной мере, не прячась за маской смущения и стыда, сковывающего его грязные желания. Он хочет, чтобы Акутагава оставался таким всегда, чтобы каждый натруженный выдох на его ухо, изводящий до истомы, принадлежал только ему одному.
Ацуши довольно закрывает глаза, прикусывает опухшую нижнюю губу, представляя, как Расёмон в такт медленным движениям по коже сжимается всё сильнее, перекрывает кислород, пока он не умоляет позволить сделать хоть один жалкий вздох перед тем, как потерять сознание. Собственные руки остаются нещадно скованными, отекшими от обездвиживания где-то за спиной, но Ацуши упивается воображением, бесстыдным желанием, представляя, как тонкие пальцы Акутагавы ведут по его оголенным ребрам, поддевая ноготками каждый крохотный нерв.
Когда удавка на шее становится чуть крепче, он едва слышно поскуливает, разъединяя слипшиеся губы, и послушно поддается движениям, когда чужие ладони медленно, почти по-издевательски разводят трясущиеся ноги.
— Бедный Джинко возбудился от шёпота и пары грязных слов? — Рюноске дразнит, выгибает бледную бровь, пока Ацуши набирает в горло побольше воздуха, отводя взгляд в сторону. — Как неожиданно.
— Заткнись и раздень меня, — хрипло отзывается он, беспомощно подмахивая бёдрами.
Расёмон, словно в противовес его словам, сжимается вокруг приевшейся к коже ткани. Ацуши видит по тьме на чужих зрачках, слышит по треску натянутой рубашки, чувствует по впивающимся в кожу бритвам, как сильно Акутагава хочет разорвать одежду на лоскуты. Но он бездействует, проглатывая собственную ярость, и наклоняется к опаленному жаром уху, оставляя на мочке едва ощутимый, почти невесомый поцелуй.
— Кто сказал, что я собираюсь тебя трогать, ничтожество?
Выпущенная ранее пуля возвращается в лоб Ацуши несправедливым рикошетом, выбивая из груди стыдный, почти жалобный вой.
Предсказуемый — таким гнев Рюноске всегда казался.
Таким он запомнился, в такой же предсказуемой форме обрушивался на тело и душу Ацуши всякий раз, когда он не сдерживал язык за зубами, мечтая о том, чтобы его придержали на месте, изводя до беспамятства.
Но сейчас слова Акутагавы оседают где-то глубоко внутри, сковывают, окутывают со всех сторон вязкой трясиной, из которой Ацуши, подобно крепким путам, что властно перетекают по телу, не в состоянии выбраться.
В голове застревают мысли. Бесполезными, огромными клубами затмевают разум, связываются в кучи жалобных просьб, в едкие кляксы, в равносильный вызов, который хочется с кончика языка выплюнуть, чтобы стереть с лица напротив скучающую, затаенную злобу. Ацуши знает, Ацуши чувствует — она всё ещё где-то там, скалит острые зубы над его беспомощностью, над возможностью проучить и показать иную развилку.
Рюноске хочет изменить правила игры? Избавиться от них насовсем?
Отлично. Ацуши согласен и так.
— А что, разве не собираешься? Взгляни на себя, — выдыхает, пока испарина на лбу слипает белоснежные пряди, стекает вдоль виска крохотной каплей, уползая куда-то вниз. — Жаждешь меня, как голодная собака перед брошенной костью. Ждёшь необходимую команду, портовый пёс?
Твоей.
Только твоей.
Акутагава с интересом опускается ниже, касается пушистыми ресницами оголенной шеи, смаргивая возникшую на веках усталость: то ли сладкая истома, то ли оковы бешенства, что всё ещё стараются вылиться из бездонно чёрного. Ацуши на миг задерживает дыхание, привыкает к тому, как тёплый воздух с искусанных губ щекочет нежную кожу, заставляет сжимать челюсть от переизбытка нахлынувших чувств, которые так сильно хочется проглотить, лишь бы не удостаивать чести чужую рвущуюся гордыню.
Расёмон медленно сползает с натруженного горла, целуя горячими линиями ключицы, заползая вниз под смятую рубашку крохотной рябью, очерчивая выпирающие рёбра. Ацуши прикусывает губу, откидывая голову, когда на смену сухому теплу приходят длинные, холодные пальцы, властно охватывающие шею.
Пальцы Акутагавы невероятно красивы.
Так идеально ложатся на напряженный кадык, так необходимо сдавливают, оставляя на коже красные отпечатки; так щекочут шероховатыми мозолями вдоль россыпи из родинок над ключицами, над выпирающей жилкой, в которой от предвкушения почти разрывается пульс.
Его руки — произведение искусства, доведенное до высшего акта любви.
Доведенное до автоматизма рвение, что лишь парой нажатий может лишить кислорода, вырисовывая на едва вздымающейся груди незаметные игривые узоры.
Ацуши сам разрывается на части от одной только мысли, что Акутагава знает каждую крохотную венку, каждую клеточку на коже, на которую стоит надавить, чтобы заставить его заскулить и задохнуться в собственном желании.
Но Рюноске не спешит, коготком указательного пальца внимательно прослеживая вверх, и поддевает его подбородок, издав удовлетворительный вздох.
— Собираешься дрессировать? — издевательски шепчет, надавливая подушечкой большого пальца на влажную нижнюю губу. — Тогда начинай.
Мгновение — и несколько пальцев проникают в послушно разинутый рот, обволакиваются влажным теплом, смачиваются, проскальзывая вдоль податливого языка, и надавливают чуть усерднее, заставляя Ацуши что-то несвязно простонать. Акутагава склоняет голову набок, захватывая кончик языка между пальцами, и вытягивает его наружу, позволяя слюне скопиться, стекая вниз по фалангам к острому подбородку.
— Что, не получается говорить? — с наигранной жалостью шепчет мафиози, заталкивая пальцы обратно в чужую голодную пасть. Ацуши резко смыкает веки, перехватывая собственное дыхание, и накрывает двигающиеся пальцы губами. — Я всё ещё жду твоей команды.
Грудь Ацуши с глухим рокотом падает вниз, обдавая заточенную во рту плоть вибрацией, похожий на утробный рык. Акутагава сохраняет улыбку, едва различимую в полумраке, и надавливает пальцами на острый клык, заливая кончик чужого языка каплями солоноватой крови. Этот вкус прилипает к нёбу, стекает с краёв раскрытого рта тонкой пузырчатой струйкой, и заставляет Ацуши недовольно промычать, предупреждающе сжимая зубы.
— Что такое? Ты ведь знаешь правила: если ты чего-то хочешь, об этом стоит попросить.
Проклятый ублюдок.
Он нервно сглатывает терпкую окись металла, резким движением выгибаясь в спине при попытке свести разведённые колени. Расёмон, учтиво следуя воле хозяина, закручивается вокруг мягких бедер причудливой змеёй, вгрызаясь в мягкую кожу под одеждой с почти неоправданной грубостью, вынуждая Ацуши глухо прокричать, впиваясь клыками в погруженные в рот пальцы. Акутагава тихо шипит, но возникшую боль выдерживает, в ответ кусаясь тьмой на дне внимательных зрачков, что приблизились почти вплотную к замутненной медово-аметистовой радужке.
— Может быть, ты хочешь извиниться, Тигр?
Ацуши неверяще выдыхает. От переизбытка чувств кружится голова, от глотки, залитой чужой кровью, невероятно мучает жажда. Рюноске опускается ниже, губами едва впечатывается в открытую шею, языком выводит влажные дорожки, прикусывая где-то сбоку, ближе к выступающей вздутой жилке. Ноги покорно разводятся, из груди вырываются стыдливые, заглушенные стоны: хриплый голос вздрагивает, оставаясь лишь бессвязным мычанием.
— Попроси прощения. Может, тогда я подумаю насчёт того, чтобы прикоснуться к тебе.
Ацуши почти поскуливает, срывая с губ очередные приглушённые обрывки слов. Скользкий язык ударяется о пальцы, облизывает каждую крохотную царапину, встречаясь с издевательской преградой, лишь глубже толкающейся в глотку.
Он любит пальцы Рюноске.
Обожает, когда те смыкаются на нем, когда удерживают бёдра, когда погружаются глубоко в рот, играясь с горячим языком.
Но сейчас его горло спирает от нужды, а в тяжелом дыхании таится невыносимая, ничем непримиримая жалость, которой былая вседозволенность уступает дорогу. От бессилия дрожат колени, от стыда полыхают и без того горящие щёки: кажется, словно с каждой секундой на теле взрываются вулканы, из-под кожи вылезают родники, извергающие лаву, способную укрыть собой всё, растворяя в беспамятстве.
Ацуши пытается попросить, задыхаясь в собственной слюне, и разбивается тигриной жадностью о чужие глаза — щенячьи, бешено-охотничьи — которые его мычанием упиваются, подобно зверю, лижущему рану с мучительным наслаждением, будто в каждом звуке, сорвавшемся с губ, прячется обещание подчинения.
Только нет ни ран, ни проклятых, таких тягучих обещаний.
Лишь сковывающее до боли возбуждение и вкрадчивый, бархатистый шёпот, выбивающий из лёгких последний сохранённый воздух.
— Ничего не понимаю, — ядовито звучит на ухо, ударяется глухим стуком сердца о рёбра, стоит тёплым губам Акутагавы дотронуться до мочки. — Что ты мелешь? Выражайся чётче.
Ацуши набирает побольше воздуха, вновь смыкает безнадежные глаза, наполненные немой мольбой, и пытается докричаться, разбиваясь о смущение из-за заглушенной просьбы о большем, что превращается в неразборчивое, слюнявое мычание, стоит чужим пальцам вновь скользнуть вдоль языка.
— Всё ещё не понимаю. Может, попробуешь как следует порычать?
Отчаянный стон разрывает напряженный, густой воздух, заставляя Ацуши откинуть голову в подушки, извиваясь под лёгкими поцелуями. Горячее дыхание, отдающее потоком в шею, дразнит нарастающее возбуждение: где-то снизу Расёмон отчетливо выстраивает маршрут, скользя по втянутому животу и уверенно захватывая бёдра.
Этого почти — почти — хватает, чтобы Ацуши вгрызся зубами в пальцы, в собственные губы, срываясь на очередной стыдливый рык, но Акутагава продолжает издеваться, разводя его ноги для совершенно неожиданной, жестокой пустоты.
Не притрагивается. Не приглаживает ладонью.
Лишь довольно смотрит, как изнывающий член упирается в плотно осевшие брюки, оставаясь без необходимого внимания.
Вытаскивает влажные пальцы из тёплого рта со звонким звуком, с удивительным любопытством прослеживает за тонкой ниточкой слюны, которая тянется с припухших губ Ацуши, и выгибает бровь, когда тот судорожно глотает воздух, почти захлебываясь в веренице чувств.
Грязно. Непристойно. Влажно.
Ацуши напрягает кадык, откашливается от прилипшего к нёбу комка, и сжимает губы, уводя расплывчатый, туманный взгляд.
Смотреть на Рюноске кажется запредельно трепетным.
Неописуемо искренним.
Невыносимо жарким.
Возбуждающе страшным, обжигающим сильнее, чем осевший на лёгких и коже стыд, — словно из самого дна его зрачков выльется вязкая нефть, что утягивает на самое дно.
— Я ненавижу, когда ты так делаешь, — цедит Ацуши сквозь крепко сжатые зубы. Хрипотца в голосе всё ещё дрожит на верхних нотах, расползается сладкой гущей, вызывающей на лице Акутагавы чересчур довольную, отчетливую ухмылку. — Ты…
— Предсказуемый? — перебивает тот, утыкаясь нос во влажный висок. Ацуши не успевает сделать новый вдох перед тем, как чужой язык вновь тянется к горячей шее, а губы припадают к чистой коже, оставляя на ней хаотичные, грубые отметины.
Предсказуемый. Предсказуемый. Предсказуемый.
Ацуши выгибается дугой, вздрагивая пальцами скованных рук. Холодная ладонь Акутагавы медленно следует к чужой, ноготками выводя линии поверх раскрытой длани: слишком осторожно, слишком выжидающе, чтобы считать это за нежность, но оттого чересчур точно, будто каждое движение продумано заранее, выверено до последнего тихого стона. Кожа под его пальцами горит, хотя поверхность влажных пальцев отдаёт инеем. Ацуши думает, что слишком сильно распалён, чтобы считывать температуру, и потому лишь глубже падает во владения стыда.
Его путы крепкие.
Такие же крепкие и тёмные, как Расёмон, безразлично обхватывающий и сжимающий талию: Ацуши проглатывает тихий стон, чувствуя, как кожа под одеждой колется и жжётся, предшествуя появлению красных, отчетливых пятен.
— П-Перестань…
— Так останови.
Рваный выдох, тихий шёпот: Ацуши падает куда-то в пропасть, заметно вздрагивая ногами. Бёдра судорожно сводятся, пытаясь дать собственному возбуждению хоть немного желаемого трения, дабы приблизить разрядку, но чертова тьма удерживает их врозь, заставляя почти взвыть от нужды.
Ацуши не хочет, чтобы Акутагава перестал.
Не хочет, чтобы его горячие, сухие губы сменились опустошением на измученной коже.
Хочет, чтобы влажный язык вновь оставил следы пламени на скуле, на открытой, искусанной шее, сползая вниз к изогнутым ключицам.
Отчаянно молит, чтобы его зубы окольцевали дергающийся кадык, вгрызаясь в кожу ошейником, вековым шрамом принадлежности и дикого голода.
Но Рюноске не следует команде, и поэтому Ацуши в его руках рассыпается, подобно раскалённому зыбучему песку.
— Акутагава… — срывается из глубин раздробленной грудной клетки, из самого недра охрипшей гортани, — пожалуйста…
— О чём просишь, Тигр? — спрашивает, вглубь сердца заглядывает, очерчивает горячим шёпотом новые линии мурашек. — Мне прекратить?
— Нет, — слетает с губ слишком быстро, слишком отчётливо, чтобы Ацуши успел среагировать на стыд и пылающее рябью лицо. — Дотронься, прошу. Я очень…
— Ни за что, — Рюноске приятно мурлычет, щекочет кожу бархатом, заставляя Ацуши почти всхлипнуть от бессилия и отчаяния. — Думаешь, твой грязный рот заслужил просить меня об удовольствии?
И как бы предсказуемо это ни было, Ацуши, подобно оголённому проводу, прошибает электрический разряд, бегущий по позвоночнику: очерчивающий выпирающие косточки, накрывающий волной непреодолимой дрожи, ползущим теплом, завязывающимся в узел в самом низу живота.
— Тебе это нравится, не так ли? Вручать себя мне в руки.
— Да, — отвечает Ацуши, почти поперхнувшись на собственном резком вдохе. — Нравится! Поэтому помоги мне кончить, пожалуйста…
Возбуждённый член кажется неоправданной пыткой: Ацуши кусает нижнюю губу, чувствуя, как изнывающая головка трётся о нижнее бельё, как плотные брюки, стягивающиеся от давления способности, прилегают всё сильнее, обтекая его собственную безнадежность. Собравшийся преякулят уже образовывает отчетливое влажное пятно между ног, которое от невообразимого стыда давит сильнее, чем обтекающие тело нити, впитывающие в себя весь пот и каждый крохотный вздох.
— А-Акутагава…
— Не будь таким беспомощным, — отрезает тот, сцеловывая очередную каплю пота с его скул, и утыкаясь носом в румяную щёку. — Ты ведь хочешь, чтобы всё закончилось, поэтому постарайся для меня.
— Отвратительно, — произносит Ацуши, срываясь на низкий скулёж, граничащий с утробным рычанием. — Ты отвратительный.
— А ты грязная потаскуха, — довольно шепчет Рюноске, выжидая реакцию чужого тела, которое, будто по мановению чужих слов, вновь резко выгибается, вздымаясь с полной от возбуждения грудью. — Хочешь кончить? Так сделай это в свои штаны, Тигр. Тогда я подумаю над тем, чтобы опуститься ниже.
Ацуши всхлипывает, вжимаясь в промокшие простыни, и до крови закусывает губу.
Его запутанные мысли летают вокруг туманной дымкой, обволакивая тягучий, вязкий воздух: от предвкушения того, как горячие губы выцеловывают мягкую дорожку из поцелуев вплоть до пупка, очерчивают лобок; как зубы цепляются за тазобедренные косточки, заставляя прятать пальцы в корнях тёмных волос, умоляя прикоснуться к возбужденной головке.
— Ты ведь можешь, м? — тихо мычит на ухо, обжигает на выдохе, прижимается губами к горячей мочке, чтобы довести до бесстыжей разрядки. — Можешь сделать это для меня?
— Ненавижу… — обессиленно шепчет Ацуши, не находя и крупицы воли, чтобы раскрыть заплывшие от слёз и удовольствия глаза. — Я… Ещё, пожалуйста… Ещё, Рю…
Поцелуев достаточно.
Его крохотной части — достаточно, чтобы Ацуши был уничтожен.
Разорван в клочья, переполнен изнутри, доведён до исступления одним лишь тихим хрипом, обжигающим уши и выжигающим на рёбрах полную принадлежность.
Ацуши хочется взвыть, когда с очередным бесполезным взмахом бёдрами его член не встречается с необходимой разрядкой: она так близко, так издевательски близко, но ему не хватает совсем немного, чтобы избавиться от оков. Сердцебиение срывается на дикий ритм, когда фантазия окутывает туманные осколки: от расплывчатого желания, чтобы Рюноске обхватил горячую длину ладонью, издевательски провёл языком по головке члена, спускаясь вниз к самому основанию; до самых грязных стонов, что покинули бы его рот, когда пальцы Акутагавы растягивают его снизу, заставляя кончить себе на живот прежде, чем заслужить его член.
Он чувствует постепенно захватывающую волну удовольствия, которая застревает где-то до необходимой отметки, и тогда Рюноске медленно целует его в шею, одаривая последним, бархатисто-тягучим шёпотом:
— Будь хорошим мальчиком, Тигр. Кончи для меня.
Этого оказывается достаточно, чтобы Ацуши истошно простонал, выгибаясь в последний раз, прежде чем достичь желаемого оргазма, сглатывая слюну, выбившуюся через уголки рта. Узел в животе постепенно растворяется, а тело остаётся во владении дрожи и тепла, сковывая от вязкого ощущения собственного семени где-то в штанах.
Грязно и липко.
Ацуши прошибает очередной волной тока от осознания, что он кончил без единого прикосновения, и оттого щёки пылают ещё большей, отчетливой рябью, из-за которой сжалился даже Расёмон, позволяющий медленно сдвинуть дрожащие колени.
Он отводит взгляд, прикрывая лицо ладонью, и нервно сглатывает загустевший в пересохшем горле воздух, утопая в ощущениях, смешанных с до сих пор непривычной робостью и наглым желанием получить ещё.
А мутный чёрный в глазах Рюноске продолжает взывать к нему невиданным прежде голодом, от которого в голове не остаётся ни единого желания, кроме того, чтобы окончательно раздеться.
И поэтому Ацуши прижимается к нему мокрым лбом, медленно поглаживая сжатые плечи, и опускает дрожащие ладони куда-то вниз, позволяя податливой тёмной ткани поглотить кончики его пальцев, погружаясь в приятную вязь.
— Сними с меня всё, — следует с искусанных губ тихим, отчаянно дрожащим голосом, и Акутагаве остаётся лишь повиноваться, сталкиваясь с ним в голодном, нуждающемся поцелуе.
Всё-таки, Ацуши тоже всегда был
донельзя
предсказуемым.
