Дорога домой

      Неизвестно сколько прошло с момента, как Рада отключилась. Но это пробуждение оказалось не из лучших, что можно было себе вообще представить. Последнее, что промелькнуло в памяти до этого — оглушительный рёв сирен и ослепительная вспышка, вырвавшая из тьмы метро оскал искорёженного бетона, оставляя за собой окровавленные лица. Потом — долгий, мучительный путь в толпе таких же испуганных, обезумевших людей. Обещание еды и крова за какую-то «лёгкую работу». Глупая, наивная надежда семнадцатилетней девочки, у которой за спиной остался только горящий город и призрачная память об отце. А после — тьма.  Первым пришло сознание. Не сразу, обрывками: тупая боль в левом виске, холодный и влажный камень под щекой и запах. Не просто запах — миазмы. Он был густым, как бульон, сваренный из пота, человеческих испражнений, крови и чего-то сладковато-гнилостного, отчего неистово сводило желудок. Он въедался в лёгкие, в волосы, в кожу, становясь частью тебя.  Та попыталась пошевелиться, и мир накрыло новой волной боли. Всё тело ныло, будто её переехал грузовик. Девушка,  прошипев сквозь зубы, решила повторить свою жалкую попытку встать, но тут выявилась новая проблема — руки скручены за спиной и связаны чем-то грубым, врезающимся в запястья. Ноги тоже были стянуты. Она лежала на полу в каком-то боксе. Дверь была железная, с глазком. Свет лился откуда-то сверху, от единственной лампочки под решёткой, освещая стены, испещрённые царапинами и похабными надписями. Шаги за дверью заставили её затаить дыхание. Заскрежал замок, створки с грохотом распахнулись. На пороге стояли двое в старой потёртой форме. Один — тощий, с некими крысиными чертами в лице, вечно бегающими глазками и явными проплешинами на висках. Второй — здоровенный детина с бычьей шеей и руками, как окорока и густой смоляной бородой. Охранники. Наёмники. Тюремщики. Название не имело значения.  — "О, проснулась наша пташка," — сипло процедил тощий мужичок, подойдя и грубо схватив её за подбородок, заставляя поднять голову.  Его пальцы воняли махоркой. —" Смотри-ка, Михалыч, а мордашка-то ничего. И глазки злые. Люблю строптивых." Михалыч, тот что бык, молча оценивал её лежащую фигуру. Его взгляд был нечеловечески пустым, будто он разглядывал тушу в мясной лавке. —"Дылда. И кость широкая. Мужиком пахнет, "— хрипло изрёк он. — "Ну, мужиком — это мы исправим," — гаденько усмехнулся тощий, мерзко облизнул свои пересохшие губы, отпуская её лицо с таким толчком, что та снова ударилась лбом о пол. — "Поставим в общий блок. Девок мало, а вот желающих — дохуя. Будет мясом для ебли. Годик другой принесет нам доход, пока не сдохнет от сифилиса."       Бокс наполнился заливистым хохотом крепкого детины над умозаключением своего товарища.  "Мясо для ебли". Эти слова вбились как кол в голове Рады. Ее тело, ее жизнь — все сводилось к этому утилитарному, животному термину. Потерять все, что у нее осталось от прежней жизни: гордость, честь, дабы стать просто вещью...Михалыч резко замолчал, указывая тощему на то, чтобы тот развязал ей ноги. Щупленький мужичок без лишних слов перекатился к ее лодыжкам, достав из нагрудного кармана маленький перочинный ножик, принялся расслаблять тугой узел. Девушка на мгновение почувствовала накатившую волну облегчения в перемешку с болью от спазмов мышц. Бугай лишь недовольно цокнул языком, и подойдя, он пнул ее сапогом в бок. — "Вставай, тварь! Нечего валяться тут!" Резкая боль пронзила ребра, отчего та скривилась и выпустила истошный вздох. Она попыталась подняться на коленях, подтягивая к себе правую ногу. Новый пинок пришелся ей на бедро, что заставило ее вновь неумолимо упасть.  — "Давай, двигай!" — рыкнул сиплым голоском тощий. Они вдвоем принялись ее пинать, выгоняя как скотину,  из этого злосчастного блока. Она ползла. Унизительно, как какой-то подстреленный зверь, отталкиваясь коленями от липкого холодного пола.       Немой крик застрял где-то в горле, а слезы предательски подступали к уголкам глаз от ярости и бессилия от всего происходящего, но та лишь покрепче сжала зубы, что казалось, будто они готовы вот-вот треснуть. Рада не хотела, чтобы эти ублюдки довольствовались ее и без того дерьмовым положением. Краем глаза она заметила других, так же как она бедолаг, кого привели сюда и ее охватило неописуемое, подобное холодной смерти, чувство. Отчачние. В его самой тихой, самой разлагающей форме. Оно не кричало. Оно гнило заживо, отравляя окружающий воздух и людей в нем. Их было человек двадцать, может, тридцать. Они сидели на корточках, прислонившись к сырым стенам или лежали прямо на бетоне, не в силах подняться. Это были не люди в привычном смысле. Это были оборванные, грязные тени, из которых навсегда ушла надежда. Парень, примерно ее ровесник. Он сидел, обхватив согнутую в неестественном положении ногу. Его лицо было белым как мел, губы синими, самый что ни на есть живой труп, которого описывают во всяких страшилках и дедовских байках. Он не стонал. Он просто раскачивался из стороны в сторону, беззвучно шепча одно и то же слово, похожее на молитву или на чье-то имя. Женщина, прячущая ребенка. Забившись в нишу, она пыталась заслонить своим телом девочку лет пяти, замотанную в старые тряпки. Маленькие темные глазенки женщины метались по сторонам с животным ужасом, а её ладонь с силой прижимала голову ребёнка к своей груди, словно пыталась вдавить её обратно во внутрь, туда где безопаснее. Девочка не плакала. Она смотрела на Раду большими, бездонными глазами, в которых не было ни капли детского света — только тихий, всепонимающий ужас. Старик. Он был так худ, что напоминал скелет, обтянутый кожей. Сидел, уставившись в сырую стену, и безостановочно, с каким-то механическим упорством, тер свои запястья о бетон, пока с них не начала сочиться кровь. Он не пытался покончить с собой. Казалось, он просто хотел почувствовать что-то, пусть и таким первобытным, нечеловеческим методом. Сильный мужчина. Когда-то он, должно быть, был крепким. Следы мускулатуры ещё угадывались под слоем грязи, налипшей на грубой коже. Но сейчас он сидел, сгорбившись, и его мощные плечи тряслись от беззвучных рыданий. Он сжал кулаки так, что из-под ногтей проступила кровь, слёзы текли по его замызганым щекам беззвучно, как будто даже плакать громко здесь было непозволительной роскошью. Никто не разговаривал. Тишину нарушали лишь прерывистое дыхание, скрежет зубов, да тот ровный, монотонный шёпот парня с переломом.        Когда конвоиры проталкивали девушку сквозь эту толпу, на неё смотрели и другие палачи, такие же, что и эти двое. Но это были не взгляды. В них не было ни сочувствия, ни раскаяния. Было лишь всеобъемлющее безразличие тех, кто уже мёртв внутри, чьи души были перемолоты в фарш этим местом раньше, чем тела. Именно в этот момент Рада поняла истинную цену «общего блока». Это была не просто тюрьма. Это была моральная дробилка, предназначенная для того, чтобы стереть в человеке всё человеческое, оставив лишь покорную, апатичную биомассу. Ее мимолетную рефлексию быстро прервал бугай, подтолкнув ее к самодельной стойке из деревянных коробок, что служила для регистрации прибывших. За ней, в кольце тусклого света от коптилки, деловито сидел мужичина. Не старый, но его усталость и тотальное равнодушие крепко отпечатывались в его морщинах. По виду представитель местной буржуазии, учитывая его относительно опрятный внешний вид, по сравнению с другими присутствующими в этом блядском синдикате. За его спиной стояло несколько крепкий головорезов по форме с автоматами наперевес. Его личная свита, что с тем же не прикрытым пренебрежением наблюдала за человеческим горем. К нему подошёл один из конвоиров, тот что крысиной рожей и шлёпнул на стойку паспорт. Тот самый, с фотографией девушки, в глазах которой горел огонек надежды и веры в свое будущее. Мужчина даже не взглянул на нее, он механически вскрыл паспорт, вырвал страницы и швырнул их в железную бочку с тлеющим мусором. Они были объяты языками пламени, что медленно превращали их лишь в горсть пепла, вместе с другими паспортами. Раде ничего не оставалось, кроме как молча наблюдать за этой немой сценой.  — "В общий блок." — монотонно и беспринципно проговорил мужчина, сидящий за стойкой и методично что-то записывал карандашом в старый засаленный журнал.       Эти слова звучали как приговор. Если она что-то не предпримет прямо сейчас, то станет такой же как и те, кого она видела в коридоре. Разум начал лихорадочно биться в агонии. Что она могла сейчас сделать? Без власти. Без влияния. Без поддержки. И в момент, по телу прошёлся мощный разряд тока, что следовал от позвоночника к мозгу. Инстинкт, который кричал "выживи" и с неистовой силой начал пробиваться наружу. — "Нет."       Её голос прозвучал тихо, но с такой свинцовой твёрдостью, что конвоиры замерли. Когда прозвучало это слово — «нет» — оно вырвалось не из горла, а из самой глубины её существа, из того последнего оплота личности, который ещё не был растоптан. Вдруг, один из наемников, тот самый бугай, неожиданно оживился и подойдя ближе, собирался было снова накормить девушку своим берцем, но мужчина за стойкой резко поднял ладонь в знак тишины. Он нехотя обратился к ней и сомнительно прошёлся по сгорбленной фигуре особы. — "Что?" — в этом голосе не было ни удивления, ни гнева. Так, будто у него на пути возникла незначительная помеха, которую можно легко устранить, если бы тот отдал приказ.       Она смогла обратить на себя внимание. Отлично. И вслед за этим пониманием последовала команда, отданная самой себе: «Встань». Первый импульс был чисто физическим — толчок бёдрами вперёд. Мышцы, забитые молочной кислотой, ответили рвущей болью. Она застыла на мгновение, согнутая в позе унижения, дрожа от напряжения. Воздух в лёгких свистел, сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть. «Не могу», — просигналило тело. «Должна», — приказало сознание.       Рада упёрлась лбом в грязный бетон, ощущая его шершавую, ледяную поверхность. Мускулы на шее налились кровью и напряглись, как канаты. Позвоночник, согнутый в унизительном поклоне, выпрямлялся позвонок за позвонком, с тихим, внутренним хрустом. Каждое движение отзывалось пронзительной болью в онемевших плечах, посылало судороги в затекшие ноги. Она оттолкнулась от пола коленом. Одно. Потом второе. Дрожь бессилия била по ним, как молотом, угрожая снова бросить её ниц. Она перенесла вес на одну ногу, впиваясь пальцами в подошву рваного ботинка, пытаясь найти точку опоры в собственном теле. Мышцы бёдер горели огнём, дрожали от этого не посильного действа, качнулась, едва не падая, но каким-то чудом удержала равновесие. И вот она стояла. Колени были полусогнуты, спина — дугой, всё тело вибрировало от напряжения, как струна, готовая лопнуть. Она тяжело дышала, пар вырывался из её груди клубами в холодном воздухе. Но она стояла. Не на коленях. Не согнувшись. Она медленно, с титаническим усилием, заставила себя распрямить спину. Сознание плыло, ударяясь о внутренние стенки черепа с болезненной пульсацией в висках. Девушка подняла голову и одарила главного тем самым ледяным животным взглядом. В её глазах не было ни мольбы, ни страха. Только эта непоколебимая ярость, переплавленная в стальную решимость.  — "Я сказала — нет", — её голос был низким, хриплым, но абсолютно твёрдым. Она перевела взгляд на конвоиров, потом снова на мужчину, сидящего перед ней. — "Вы можете пытать, избивать меня или убить, если так угодно, но я никогда не стану подстилкой для этих выблядков." В воздухе вновь повисла эта долгая и тягучая тишина, но ее неожиданно прервал главарь этих головорезов. Он смеялся, но то был не тот прежде заливистый смех, как у бугая, скорее короткий смешок, походящий на скрипучий, утробный звук, лишенный всякого веселья.  —" Смерть? "— переспросил он, не скрывая иронии в голосе. — "Смерть здесь - не выбор, девочка. Это просто данность, которая и так ждёт здесь всех нас. Но, то что ты предлагаешь... интересно. Таких наглых я здесь вижу впервые."       Он медленно откинулся на спинку своего стула и впервые взглянул на нее по-настоящему. Его глаза, привыкшие скользить по новоприбывшим с ленивым равнодушием мясника, оценивающего скот, на сей раз задержался. Не из-за красоты — в этом богом проклятом месте у красоты был один печальный путь. Его зацепило несоответствие. Она была сложена, как юноша-атлет: широкие плечи, выдающаяся грудная клетка, прорисованные мышцы на руках, которые не скрывала рваная одежда. Тело, говорящее о дисциплине, силе, возможно, спортивном прошлом. Но всё это несло на себе отпечаток чего-то утраченного — стройности линий, мягкости, присущей её полу. Это была не женственность, а своеобразная мускулинная притягательность. Её лицо... Он мысленно отсекал всё лишнее, выделяя только саму структуру. Резкие, почти угловатые черты: острые скулы, упрямый подбородок, прямой нос, словно высеченный одним ударом резца. Но венчали эту маску спокойствия два несоответствующих элемента. Во-первых, длинные  волосы цвета пшеницы, выгоревшей на солнце, как будто намекали на другую, солнечную жизнь, не имеющую здесь никакого значения. Во-вторых, глаза. Боги, эти глаза. Ледяные озёра, оттенка зимнего неба перед метелью. Сквозь завесу физической боли и глубочайшего шока в них горел ровный, холодный огонь. Не горячечный бред, а трезвая, безжалостная ярость, обращённая внутрь себя. Это был взгляд существа, которое уже пережило свою смерть и теперь оценивало реальность с позиции призрака, которому нечего терять. Этот контраст заставил его разум, пропитанный цинизмом, на мгновение проснуться. Он увидел в ней не просто «мясо». Он увидел дилемму. Она была слишком сильна для общего блока — её дух сломать было бы сложно, она устроила бы бойню. Слишком дика и необучена для быстрой прибыли в борделе — её пришлось бы постоянно усмирять, тратя ресурсы. Но в её глазах он прочёл то, что ценил превыше всего: несгибаемую волю к самоуничтожению на собственных условиях. Его разум в моменте представил её на арене. Эту странную, андрогинную фигуру, с глазами, полными ненависти ко всему миру. Публика, избалованная грубой силой, могла либо освистать её, либо... испытать новый, извращённый трепет. Этот давно забытый прилив азарта, шевельнулся где-то глубоко в душе и отозвался хищной улыбкой на его лице.