И тишина, что была между Нами была, кричала громче любого слова.

Прошло три дня. Три дня тишины. Телефон не звонил. Ни от Аза, ни от Ёшки. Краткий не выходил из дома, погруженный в омут собственного отчаяния. Он пытался работать, составлять новые сценарии для Ёшки, но строки расплывались перед глазами, превращаясь в узоры из рыжих волос и голубых глаз. Он почти не ел. Ощущение собственной никчемности было таким острым, что физическая боль от голода казалась слабым подобием того, что творилось у него внутри. На четвертый день раздался стук в дверь. Тихий, но настойчивый. Краткий проигнорировал его. Стук повторился. – Краткий,я знаю, что ты там. Открой. Пожалуйста. Ёшка. Голос его звучал не сердито и не уставше, а... обеспокоенно. И от этого желание не открывать стало только сильнее. Он не заслуживал беспокойства. Он заслуживал только того, чтобы его оставили в покое гнить. – Я не уйду, - продолжил Ёшка. — Я буду стоять здесь весь день. У меня есть термос чая и бутерброды. Идиот. Добрый, наивный идиот. Краткий с силой провел рукой по лицу, чувствуя, как щетина царапает ладонь. Что ему было нужно? Еще одна порция его душевных метаний? Еще один совет, который он никогда не посмеет выполнить? С грохотом он подошёл к двери и повернув ключ, распахнул дверь. Ёшка стоял на пороге, смятый, в своем большом сиреневом свитере, с той самой желтой сумкой через плечо. Его лицо было бледным от недосыпа. – Что? - рявкнул Краткий, перекрывая дорогу в дом. – Я... Я принес тебе еды, - Ёшка протянул бумажный пакет. — И хочу поговорить. – Я не голоден. И нам не о чем говорить. – Как же не о чем? - голос Ёшки дрогнул. — Краткий, посмотри на себя! Ты... Ты как призрак. Аз... Услышав это имя, Краткий вздрогнул, будто его ударили. – Что Аз? - его голос стал тихим и опасным. – Он... он подошел ко мне вчера. Спрашивал о тебе. Говорил, что ты выглядел ужасно на собрании, а потом он... он тебя обидел чем-то? Сказал, что ты от него отшатнулся, как от прокаженного. Внутри у Краткого все оборвалось. Так оно и было. Аз все понял именно так. Как оскорбление. Как брезгливость. – Он не обидел меня, - прошептал Краткий, отворачиваясь. — Это я... Я все испортил. Как всегда. Он впустил Ёшку. Не потому, что хотел, а потому, что у него больше не было сил сопротивляться. Он был пуст. Они сидели в гостиной, в полумраке. Ёшка молча разложил на столе бутерброды и поставил термос с чаем. Он не обращал внимание на состояние квартиры, Краткий давно перестал вообще убираться. Плохо. Но и тыкать Этим было бы не очень правильно. Краткий не притрагивался к еде. – Он думает, что я его ненавижу, - вдруг сказал Краткий, глядя в стену. – А ты ему скажи,что это не так! - воскликнул Ёшка. – Объясни ему! – И что я скажу? - Краткий повернул к нему лицо, и в его темных, почти черных глазах горел огонь отчаяния. – Что я отпрянул не потому, что ненавижу, а потому, что... потому, что я люблю его до тошноты, до головокружения, до того, что готов резать себе кожу, лишь бы заглушить эту боль? Что каждое его слово для меня — как нож, потому что он говорит их как друг, а я слышу их как... я не знаю, как я их слышу! Что я слежу за ним в соцсетях, как маньяк? Что я могу часами вспоминать, как он поправил волосы три недели назад в среду? Ты думаешь, он захочет это услышать? Ты думаешь, это не испугает его? Он... он нормальный. А я... Он не договорил. Он встал и зашагал по комнате, его движения были резкими, порывистыми. – Он окружен нормальными, адекватными симболарами. А я что? Создатель пыточного шоу, которого с этого шоу же и выгнали. Затворник с порезами на руках и маниакальными идеями. Какой я для него? Никакой! Я даже дружбу его, эту жалкую кроху, что он мне бросает, испортить сумел! Он говорил, и слова лились потоком, годы молчания и самобичевания прорвало, как нарыв. Он говорил о своем страхе, о своей ненависти к себе, о том, как боль от лезвия была единственным, что возвращало ему ощущение реальности, когда мир расплывался в паническом тумане. Он говорил о том, как завидует Ёшке — его легкости, его способности нравиться людям, его нормальности. Ёшка слушал, не перебивая. Его лицо выражало не жалость, а глубокую, сосредоточенную печаль. Когда Краткий закончил, выдохшись и снова рухнув на стул, в комнате повисла тяжелая тишина. – Ты не никакой, Краткий, - тихо сказал Ёшка. — Ты... сложный. Ты раненый. И ты совершал ужасные вещи. Но то, что ты чувствуешь к Азу... это не уродливо. Это больно. И страшно. Но не уродливо. – Какая разница? - Краткий закрыл лицо руками. Его плечи тряслись, но слез снова не было. Только сухая, надрывающая душу дрожь. – Разница в том, что ты должен ему это сказать, - настаивал Ёшка. — Не для того, чтобы он тебя полюбил в ответ. А для того, чтобы снять этот груз. Чтобы он перестал тебя убивать. Ты же видишь, к чему это идет? Ты не просто «подавлен», Краткий. Ты разрушаешь себя. И если ты не выскажешь это, не выпустишь наружу... это закончится очень, очень плохо. Краткий молчал. Он смотрел на свои забинтованные запястья. Ёшка был прав. Этот путь вел в никуда. В темноту, из которой уже не будет выхода. – А если он... если он посмеется надо мной? - голос Краткого был голосом испуганного ребенка. – Тогда он окажется последним мудаком, и ты будешь знать правду, - с несвойственной ему резкостью сказал Ёшка. — И ты сможешь двигаться дальше. С болью, но двигаться. А сейчас ты просто застрял. И я больше не могу смотреть, как ты увязаешь в этом болоте. Я не могу тянуть тебя одного, Краткий. Мне тоже тяжело. Это признание поразило Краткого. Он всегда считал, что Ёшка бесконечно терпелив, как какой-то святой. А оказалось, что и его силы не безграничны. И он, Краткий, своим поведением истощает и его. Он поднял голову и посмотрел на Ёшку. По-настоящему посмотрел. И увидел ту самую усталость, о которой тот говорил на прогулке. – Ладно, - хрипло прошептал Краткий. — Ладно. Я... я подумаю. Это была не правда. Он уже знал, что сделает. Страх был все еще всепоглощающим, живым существом, сидевшим у него в груди. Но рядом с ним теперь жил другой страх — страх окончательно сгинуть в этой тьме. И этот второй страх оказался сильнее. – Хорошо, - кивнул Ёшка. — Подумай. После его ухода Краткий остался один. Он подошел к окну и смотрел на ночной алфавитный город. Огни, далекие и чужие. Он вытащил телефон. Его пальцы дрожали. Он открыл чат с Азом. Последнее сообщение было недельной давности, сухое, по делу. Он начал набирать. Стирал. Набирал снова. «Привет.Можно тебя завтра ненадолго? Мне нужно кое-что сказать». Он не читал, не перепроверял. Он просто нажал «Отправить». И бросил телефон на диван, как раскаленный уголь. Дело было сделано. Теперь оставалось только ждать. И бояться. Но впервые за долгое время этот страх был смешан не с безнадежностью, а с крошечной, дрожащей искрой чего-то, что могло бы быть... будущим.