И тишина, что была между Нами была, кричала громче любого слова.

Время в квартире Краткого потеряло свою линейность, расползлось вязкой, бесформенной массой. Сутки слиплись в одно непрерывное полотно серых теней и давящей тишины, прерываемой лишь прерывистым, хриплым дыханием самого хозяина этого забвения. Он лежал на полу в спальне, на том месте, где рухнул, вернувшись с роковой встречи, и не находил в себе сил подняться. Апатия, тяжелая и полная, как свинцовый саван, обволокла его конечности, пригвоздила к холодному паркету. Он не спал. Сон был побегом, а он не заслуживал побега. Он просто существовал в состоянии бодрствующего ступора, его сознание плавало в мутных водах собственного бессилия. Взгляд, мутный и невидящий, был прикован к трещине на потолке. Он изучал ее изо дня в день, она стала единственной точкой отсчета в его распавшемся мире. Иногда по его щекам текли слезы, но это были не рыдания, а тихое, беззвучное отчаяние, которое высыхало, не долетев до подбородка. Он даже не замечал их. Руки. Правая рука, та самая, что стала полотном для его последней отчаянной исповеди, лежала на полу запястьем вверх. Он Так и не перевязал Её, запекшая кровь покрывала всё запястье, Она была не только изрезана, но и исцарапана ногтями, вызывая кровотечение и раздражение снова и снова. На руке началось воспаление. Сначала это было просто глухое, ноющее тепло, затем тепло сменилось пульсирующей, нарастающей болью. Потом пришло чувство распирания, будто под кожей зрело что-то чужеродное, живое и враждебное. Краткий чувствовал это, но не реагировал. Эта физическая боль была лишь слабым эхом той, что разрывала его изнутри. Она была почти что желанной, доказательством того, что он еще жив, еще может что-то чувствовать, даже если это — гниение. Он не ел. Мысль о еде вызывала спазм в горле. Он не пил. Губы его потрескались, язык прилипал к небу. В голове стоял постоянный звон, в глазах периодически плясали черные мушки, а слабость стала такой всепоглощающей, что даже пошевелить пальцем требовало невероятных усилий. Навязчивые мысли, ранее такие громкие и ядовитые, притихли. Они не исчезли, нет. Они просто встроились в саму ткань его бытия, стали фоном, белым шумом его личного ада. «Он никогда не вернется. Ты оттолкнул его навсегда. Ты — ошибка. Ты — урод. Ты должен исчезнуть». Эти фразы крутились в его сознании на бесконечной петле, но уже без прежней остроты. Они стали аксиомой, неоспоримой и привычной, как биение собственного сердца. Он смотрел в потолок и видел не трещину, а лицо Аза. То самое, каким оно было в сквере: потрясенное, брезгливое, отстраненное. Он снова и снова переживал тот момент, этот взгляд, который отнял у него последние силы. Он пытался найти в нем хоть каплю чего-то другого — жалости, сомнения, боли — но находил лишь лед. Этот лед теперь жил внутри него, вымораживая душу. Он не знал, сколько прошло дней. День сменялся ночью, за окном то светлело, то темнело, но для него это не имело значения. Он был заключенным в барокамере собственного падения, и воздух в ней заканчивался. --- Ёшке было не по себе. Тяжелое, липкое предчувствие сжимало его сердце уже несколько дней. Сначала он просто злился на Краткого. Злился за его упрямство, за его саморазрушение, за то, что тот снова ушел в себя, проигнорировав все его попытки помочь. Но когда за несколько дней не пришло ни одного нового сценария для шоу, когда все его звонки и сообщения оставались без ответа, злость сменилась нарастающей тревогой. Краткий мог быть кем угодно — манипулятором, садистом, эгоистом — но он никогда не срывал сроки. Шоу было его детищем, его навязчивой идеей, его единственным способом самоутверждения. Даже в самом глубоком отчаянии он всегда выдавал эти изощренные, жестокие планы испытаний. Их отсутствие было зловещим знаком. Это было молчаливым криком о помощи, который было слышно только ему. Ёшка пытался заглушить тревогу работой. Он вел испытания по старым сценариям, пытался подбадривать обджектов, улыбался им своей самой мягкой, самой беззащитной улыбкой. Но его мысли были далеко. Он видел перед собой бледное, искаженное внутренней болью лицо Краткого, его дрожащие руки, его пустой взгляд в день их последней прогулки. В конце концов, он не выдержал. Он отменил очередное испытание под предлогом технических неполадок и почти бегом бросился к дому Краткого. По дороге его сердце бешено колотилось, а в голове проносились самые страшные картины. Он пытался успокоить себя: «Он просто в ступоре. Лежит и не хочет никого видеть. Так уже бывало». Но внутренний голос, тот самый, что помогал ему понимать чужие души, нашептывал, что на этот раз все иначе. На этот раз что-то сломалось окончательно. Он подбежал к знакомой двери. Никаких звуков из-за нее не доносилось. Он нажал на звонок. Резкий, пронзительный звук разрезал тишину подъезда. Ничего. Он позвонил еще раз, дольше. Снова тишина. Он начал стучать — сначала ладонью, потом кулаком. – Краткий, Открой! Это Я, Ёшка! Ты там? Краткий! Его голос,обычно тихий и мягкий, звучал громко и испуганно. В ответ — мертвая тишина. Паника, холодная и отчетливая, схватила его за горло. Он потянул на себя ручку двери. Заперто. Тогда он, почти не отдавая себе отчета в своих действиях, отчаянно налег на дверь плечом. Деревянное полотно дрогнуло, но выдержало. Он отступил и снова бросился вперед, используя весь свой небольшой вес. Раздался неприятный треск, и дверь с щелчком отскочила. Пахло пылью, старыми страницами книг, сладковатым душком несвежих бинтов, едва уловимой нотой психического тлена — запахом отчаяния, которое стало осязаемым. Застоявшийся, спертый воздух, смешанный с кисловатым запахом пота и чем-то еще... чем-то сладковатым и гнилостным, от которого кровь стыла в жилах. Квартира Краткого не была просто захламленной или грязной. Она была мертвой. Его взгляд, бегло скользнув по прихожей, уловил жуткие детали. В полумраке гостиной рабочий стол был захламлен; весь мусор просто раздвинут по сторонам, чтобы было видно хотя бы монитор компьютера, покрытый отпечатками пальцев. Рядом валялись пустые кружки с засохшими на дне остатками чая, пачки от лекарств и несколько бритвенных лезвищ, аккуратно разложенных рядом как хирургические инструменты. Постель была смята, простыни — серые от пота и пыли. На прикроватной тумбочке лежали порванные бинты, ножницы и бутылка дешевого антисептика — свидетельства его ночных «сеансов». Пол был усыпан обрывками бумаги, исписанными размашистым неровным почерком. На кухне раковина была заставлена грязной посудой, на которой давно засохли остатки еды. В холодильнике... он даже смотреть не стал. Казалось, сама жизнь здесь остановилась и начала разлагаться. А из открытой двери ванной тянуло особенно едким воздухом — с примесью крови, йода и страха. В полумраке приоткрытой двери в спальню Ёшка увидел его. Краткий лежал на полу. Он был неподвижен. Его малиновые волосы слиплись и потеряли цвет, лицо было землистым, восковым, губы синими. Дыхание было настолько поверхностным и редким, что сначала Ёшке показалось, что его нет вовсе. – Краткий? - выдохнул Ёшка, подбегая к нему и опускаясь на колени. Он дотронулся до его плеча. Кожа была сухой и горячей, как раскаленная печь. Лихорадка. Ёшка потряс его слегка. Никакой реакции. Только тогда его взгляд упал на правую руку Краткого, лежавшую на полу. из ран сочилась желто-зеленая жидкость, смешанная с темной кровью. Запах гниющей плоти ощущался сильнее. У Ёшки перехватило дыхание. Он быстро, дрожащими пальцами, начал ощупывать пульс на шее. Он был — слабый, нитевидный, аритмичный. Жив. Он еще жив. – Боже правый... - зашептал Ёшка. Он не был врачом, но его знаний в психологии и базовых понятий о первой помощи хватило, чтобы понять что тут, в такой ситуации, может быть заражение крови. И это было бы смертельно. Паника схватила его за горло, но он тут же ее отбросил. Места для паники не было. Нужно было действовать. Быстро. Он вытащил телефон, его пальцы дрожали, он едва мог попасть по кнопкам. Набрал номер скорой помощи, прокричал в трубку адрес, сказал, что человек без сознания с признаками тяжелой инфекции и истощения. Положив телефон, он посмотрел на Краткого. На этого жестокого, невыносимого, одинокого человека, который сейчас выглядел как беспомощный, умирающий ребенок. И Ёшка понял, что все барьеры, все условности, все «не хочет», «не надо» и «сам виноват» — больше не имели значения. Он должен был взять на себя ответственность. Полную и безоговорочную. Даже если потом Краткий возненавидит его за это еще сильнее. Он наклонился, подсунул руки под спину и под колени Краткого. Ёшка с трудом поднял его чтобы уложить на кровать, пока едет скорая. По пути он шептал, сам не зная, утешает ли он его или себя: – Держись. Держись, ты слышишь? Я не позволю тебе уйти. Я не позволю.