Вспоминая

По пустым, тёмным улицам разносится отстук каблуков её сапожек. Стылый ветер задувает в промежутки между пуговицами пальто, холодит открытую шею и треплет несобранные волосы. Она не носит шапки, которые отвратительно точно, всегда, напоминают ей медицинские колпаки. С переходом под руководство Фукудзавы Ёсано выкидывает все старые вещи, которые носила на службе — особенно жестоко она расправляется с выстиранным передником. Она несказанно рада, что в агентстве её не заставляют носить халат — при одном упоминании в голове звучит его голос, отчитывающий за неподобающий вид в санитарном блоке. Гадство. Времени в обрез, она должна спешить: так говорит возложенный на неё врачебный долг, долг, возложенный им — несмотря ни на что помогать людям. Когда счёт идёт на секунды, она должна гнаться наперегонки со смертью. Но Акико стоит перед зеркалом в туалете какой-то кофейни и неспеша роется в сумочке. Бордовая помада ложится на губы толстым слоем, стараясь перекрыть их бледность. Она методично вырисовывает контур, подправляя смоченной слюной салфеткой, широко открывает рот, стараясь медленно подкрасить каждый уголок. Равномерно распределяет, сминая губы, и издаёт характерный, на грани пошлости, чпокающий звук, когда размыкает их. Внимательный взгляд касается непрокрашенного внутреннего края губ, всего искусанного и кровоточащего. Секунда, и её безучастные глаза испорчены злым прищуром. Как и ровно накрашенные губы — размазывающими по лицу пальцами. Почему она подняла трубку? Почему она согласилась? Из кофейни Ёсано выходит с розовато-бледными губами. Она стоит перед дверьми высотного застеклённого здания, в бесчисленных окнах которого отражаются разноцветные огни Йокогамы, где-то горят офисные холодно-белые лампы. В его кабинете наверняка нет света — а если и есть, то только тёплое, обволакивающее пламя свечей, какие стоят в коридорах огромных каменных замков. От этой мысли Йосано становится по-дурацки смешно. О чём она только думает? Ей не одиннадцать, чтобы вспоминать сказки про королей и принцесс. На входе её ждёт рыжий мужчина в немодной шляпке. Грубый, неотёсанный, он старается скрыть свою примитивность в изысканный наряд. Показушник. Он ей не понравился ещё с первой встречи. Они молча идут до лифта и встают порознь в разные углы кабины. Накахара наблюдает за сменяющимися на верхней панельке цифрами этажей, Ёсано жалеет, что не курит — сейчас бы она могла эффектно достать тонкую сигаретку из портсигара, зажать некрепко между двух пальцев и заполнить неловкую тишину дымом. Чтобы, когда они встретятся, в нос с непривычки не ударил терпкий запах табака, напоминавший только о нём. Принадлежавший только ему. — Ты уж там постарайся, босс сильно надеется на тебя. — Вторая часть предложения Чуи вонзается между рёбер. На языке вертится тысячу проклятий, но Ёсано убеждает себя, что слышала лишь начало. — Переживаешь за него? — Да не сказать. По сути своей он предатель. Тацуо, не выполнивший солдатский долг, легко сдавшийся и собственноручно лишивший себя жизни, присвоенной государству — тоже предатель. Ёсано, которая пошла против предписанной задачи, взорвала стратегический объект и отказалась от него — предательница вдвойне. На лице расцветает горько-злая улыбка. — Я что-то смешное сказал? — Как у вас всё легко — знаете, кто предатель, кто нет. Такая простая арифметика. — Лифт останавливается на последнем этаже, и когда его двери мягко распахиваются, Акико, обернувшись, выходит и провожает странно проницательным взглядом, будто знает о нём всё и даже больше. — Сам-то на душу чист? Чуя не двигается, на миг удивившись, но быстро возвращает себе самообладание и идёт следом, ведя до кабинета Мори. Ёсано не решается войти. Кажется, вся собранная по крупицам уверенность, склеенная крепко-накрепко годами разлуки, рассыпается на осколки, показывая слабые места, куда можно вонзить острое слово, где можно скользнуть жгучим взглядом. Но глухой голос просит войти, и перед Мори стоит не двадцатишестилетняя девушка, а вновь маленькая девочка, которая старается показаться взрослее. Она броско кидает сумку на стул, отходит, когда он пытается помочь снять тяжёлое пальто, и отбрасывает в сторону расстёгнутые ботинки. Участь попасть в ряды Мафии миновала её чудесным образом, выпав на долю Танидзаки. Ёсано не признается, что в момент оглашения другого имени её разочарованный вздох на самом деле был облегчённым. Но кто бы хотел выдерживать на себе этот молчаливый, заинтересованный взгляд каждый день? — Что-то хотите сказать? — говоря, она не поднимает головы, делая вид, что возится со сменной обувью. — Не стоит так нервничать, — произносит Мори сухо, хоть и не скрывает улыбки. В палате, заставленной медицинскими приборами, издающими противный писк, голову кружит резкий запах дезинфектора и йода. На столе лежит Тачихара, с перевязанными повязкой глазами, с пропитавшимися кровью бинтами на животе. Это не страшно, она видела картины ужаснее, намного ужаснее, но всё равно подходит осторожно и чуть боязливо. Никто не замечает (она надеется, что никто), но Акико прикрывает глаза, когда произносит молитвенным шёпотом: — Не отдавай, любимый, жизнь свою. Ёсано не убирает от него ладони, пока время не переваливает за границу «лишнего». Из отделения она натурально убегает. Не дожидается, пока Мичидзо распахнёт глаза и благодарственно прошепчет «Спасибо»: это давно и далеко в прошлом, там, где остались стихи и поделки, её белый передник и справедливость. — Подожди, Ёсано-кун. — Но голос позади, как выученная команда, приколачивает её к полу: ноги сами не слушаются. — Я уже не могу бегать, как в двадцать. — Не надо меня провожать. — Но позволь это сделать. — Мори настигает её со спины, кладя тяжёлые руки на плечи. И Ёсано позволяет, стряхивая с себя чужие прикосновения. Спускаясь по лестнице, она сбрасывает звонок и раздражённо запихивает телефон в неглубокий карман пальто, когда Мори с противным джентльменством открывает перед ней дверь. Почему она снова рядом с ним? На улице падает первый снег. Акико заворожённо наблюдает за медленно опускающимися снежинками, вспоминая морозные ночи на базе, заунывные ветра и тёмное, густое небо, в котором, как и пятнадцать лет назад, находит что-то чарующее и неподвластное. Это небо, которое она видела за жизнь не единожды, всегда напоминает его глаза. Сколько она не пытается подобрать ассоциаций, поселившийся в сердце образ догоняет её в кошмарах, посещает вечером как в одиночестве, так и среди тех, для кого зимняя мгла ничего не значит. Её шею обвязывает бордовый, удушающий сухим теплом и заботой, шарф. Акико теряется и, повернув голову, встречается взглядом с Мори. — Сегодня холодно, а ты совсем раздетая. Его пальцы в белых перчатках с трепетом разглаживают неровности, пока Ёсано судорожно, с сердитой складкой между бровями норовит стянуть шарф. — Ох, ну хватит, он мне не нужен… Мори перехватывает её руки и крепко удерживает. — Отдашь при встрече. Он легко прикасается к тыльной стороне ладони сухими губами, не сводя затуманивающий взгляд. За спиной сигналит такси, и Ёсано, медленно отступая назад, разворачивается и стремительно шагает вперёд. В машине она перебирает потрёпанные края с катышками и зарывается носом в мягкую шерстяную ткань. Следующей встречи не будет. Ёсано в этом уверена.