My Горестное Bonheur

Противно взвизгивающий мобильный телефон, лежащий вниз экраном, чуть не подпрыгнул от частоты звонков, раздававшихся от одного и того же ненавистного контакта. Уильям чуть ли не натёр себе мозоль, то и дело сбрасывая звонки движением пальцев по кнопке выключения. Все присутствующие в комнате смотрели прямо на непоколебимого блондина, так усердно игнорирующего вибрацию телефона, от которой неприятно потряхивало каждого, даже стол, таково было желание некто поговорить. Ливерпуль, сидевшая ближе всего к Лондону, с очень уставшим выражением лица бросила: — Ответь. А то мы так и не сможем нормально продолжить собрание. Просто скажи, что занят. — Мгм. Ты же знаешь, что он просто так от меня не отстанет. Все города Великобритании знали. Хотя нет, скорее даже все города Европы подозревали то, что он, схватившись за запястье Лондона, не отпустит его из своей цепкой хватки бледных аристократических рук. Уильям не озвучил того, кто так назойливо жаждал беседу, но все, негласно переглядываясь, имели на то одно и то же предположение. — И что тебе нужно, старый Павлин?! — гневно, даже по большей части раздражённо раздалось со стороны Темзена, у которого от злости чуть ли не искры из глаз сыпались. — Ох, ну наконец, aimé, ты всё же снизошёл с небес ради того, чтобы побеседовать со мной! — издевательским, но всё же каким-то более нежным, чем обычно, голосом произнёс Пьер, так что у Лондона заложило уши от неожиданных ноток любви. — Чего тебе? Давай по делу. Не хочу лишней болтовни, я занят, — наскоро расставив все точки над «и», хотел побыстрее закончить диалог Уильям, на что услышал то, чего совершенно не ожидал, по крайней мере в это мгновение. — Sucré, представляешь, я недавно вернулся с магазинов, ты понимаешь, какое всё вокруг безвкусное?! Обошёл каждый закоулочек Франции, помимо Парижа, и осознал, как все города пали ниц! — с каждым словом голос Пьера всё сильнее дрожал, как будто бы он сейчас разрыдается от невыносимости ситуации. — Одни лишь шарф и берет — единственное, что скрасило этот глупый вечер! Я сейчас расплачусь, chéri, réconforte mon chagrin! Уильям замер. Ну что же он творит?... Сейчас у Парижа проблема такого огромного масштаба, а он просиживает штаны на каком-то собрании всея главнейших городов Англии? Смешно! — Dear, сейчас же тебе лучше? — более обеспокоенным голосом, но всё таким же деловым, поинтересовался Уильям. — Нет, нет и ещё раз нет! — истерично вскричал Париж, и на другой стороне трубки, кажется, залился солёными слезами боли и скорби. — Женщина, та женщина на улице была в длинном облезлом платье с гигантскими цветами, совершенно не соотносящимися друг к другу по цветовой гамме и размеру! — Темзен ярко ощущал то, как прямо сейчас трясёт Париж, то, как он дрожит и льёт нефриты своих небесно-чистых глаз прямо куда-то вдаль. — My love, — пытаясь сдерживать спокойную интонацию, но уже совершенно мягко прошептал Лондон. — Где ты сейчас? Мне приехать? Подарить твоему взору самые лучшие ткани и украшения Англии. Или ты хочешь просто поехать домой? Пьер немного замешкался, а потом выдохнул: — Был бы рад сейчас посидеть у тебя на коленях, ласкаемый tendernessтвоих рук. Откроешь дверь? Уильям с силой сжал челюсти и указал Эдинбургу, сидящей ближе к выходу, чтобы она открыла дверь его величеству Парижу, которого тут, казалось бы, совершенно не ждут. Чуть не по красной дорожке Пьер прошёл вдоль стола, бросая на всех неодобрительные взгляды всевышнего, превосходящего каждого, лишь только возле Лондона став чуть меньше в своих помыслах и одарив того своей самой кроткой улыбкой. Волосы Де Сенье лежали мягкими волнами на его плечах, будто перекатываясь потоками моря. В глазах его словно ещё не обсохли потоки недавних слёз (а были ли те?), а губы из дрожащего положения приходили в более спокойное, но готовящиеся одарить Уильяма самым страстным и осторожным поцелуем. — Мне подадут стул? — нахмурил брови Пьер, на что Эдинбург, стоящая всё это время за его спиной, ухмыльнулась и с силой бросила того на колени Темзену со словами: — Присаживайтесь, ваше высочество. Всё собрание тут же превратилось в яркий балаган обсуждений, смеха и осуждений. Все с недоверием глядели на чужака, пока под этими взглядами он жаловался Лондону на всё на свете, при этом театрально взмахивая руками и выкрикивая слова на мурлыкающем французском: «Tu comprends, chaton?!» «Je veux de la glace!» «Sers-moi!» Пока Уильям, слегка раздражённый таким поведением, поглаживал перекаты волос цвета альпийского шоколада, пытаясь притом ещё и следить за собранием, переходившим более на домашний разговор друзей, отчего озадаченный Лондон совсем переключал своё внимание на Пьера, не внимая больше чужим словам и крепче прижимая к себе вредину, которую он в любом случае ни на кого не променяет.