Лезвие

Он начал замечать это постепенно. Сначала он заметил что Роджер, который обожал одежду с короткими рукавами, начал одевать кофты с длинными рукавами, скрывающие его красивые, худые руки. Он стал дольше находиться в ванной, на его руки были одеты митенки. Появились "травмы" Поранился пока в машине копался, разбил кружку и порезался, кошка поцарапала. Затем Брайан обнаружил то, что окончательно подтвердило его догадки. Лезвие. Маленькое лезвие от бритвы, найденное в заднем кармане джинс Роджера, когда собирался их постирать. На Брайана моментально нахлынула волна чувств. От гнева на самого себя до чувства сожаления что не видел состояния Роджера. Он не стал идти с криками к Роджу, не стал просить немедленно показать руки. Он решил спокойно с ним поговорить. Он вышел из ванной и увидел его в гостиной, растянувшегося на кровати. Брайан мягко лёг рядом с Роджером и нежно его обнял. Они не знали сколько пролежали в объятиях друг друга: может час или 3. Но в момент Брайан заговорил: - Родж, ты стал чаще носить митенки и кофты с длинным рукавом. Ты их раньше ненавидел, говорил что руки не дышат. Роджер немного заволновался и сжал в пальцах край Брайанова свитера. - Просто руки мерзнут, вот и стал носить. - И еще я нашел лезвие у тебя в джинсах. Тишина повисла густая и тяжёлая, будто наполненная свинцовой пылью. Слова Брайана прозвучали не как обвинение, а как констатация горького, давно понятого факта. Он почувствовал как тело Роджера в его объятиях стало застывшим в ужасе. Роджер не ответил. Он просто лежал, затаив дыхание, его пальцы сжали край свитера так сильно, что костяшки побелели. — Я не злюсь, — тихо, почти шёпотом, продолжил Брайан, его губы касались виска Роджера. — Я не буду кричать. Я просто хочу понять. Мне нужно понять, что там, внутри, где так больно, что ты ищешь выход через эту боль. Из груди Роджера вырвался сдавленный, надтреснутый звук, похожий на рыдание, которое он отчаянно пытался сдержать. Он попытался отстраниться, спрятаться, но Брайан не отпускал, лишь притянул его ещё ближе, становясь единственной опорой в этом рушащемся мире. — Не смотри на меня, — выдохнул Роджер, его голос был хриплым и разбитым. — Пожалуйста, не смотри. Я… я такой уродливый изнутри. Это… это единственный способ сделать это хоть немного… реальным. Это единственное благодаря чему я понимал что еще жив. Каждое слово давалось ему с мучительным усилием, будто он вытаскивал из себя раскалённые осколки. — Когда я режу… — он замолчал, сглотнув ком в горле, — …это ненадолго заглушает шум. Тот ужасный, нескончаемый шум в голове. Он стихает. И наступает тишина. И я могу… могу просто дышать. Брайан закрыл глаза, чувствуя, как по его щеке скатывается горячая слеза и впитывается в волосы Роджера. Он всё понял. Это была не попытка привлечь внимание или манипулировать. Это была болезнь. Отчаянная, уродливая попытка выжить в собственном аду. — Покажи мне, — мягко, но настойчиво попросил Брайан. Роджер затряс головой, прижимаясь к нему с новой силой. —Нет. Ты же… ты же будешь смотреть на меня с отвращением. — Никогда, — его голос приобрёл стальную твёрдость. — Я буду смотреть на твои раны, чтобы понять, как сильно болит твоя душа. Потому что я люблю её. И я люблю каждую часть тебя, даже ту, что сейчас истекает кровью. Пожалуйста, Родж. Доверься мне. Долгие секунды в комнате царила напряжённая тишина. Потом, медленно, будто против своей воли, Роджер начал вытаскивать руку из-за спины Брайана. Его движения были скованными, полными стыда. Он закатал рукав своей тёмной кофты. Брайан сдержал дыхание. На бледной коже предплечья, рядом со старыми, тонкими белыми линиями, лежали несколько свежих, красных, аккуратных порезов. Они кричали о тихой, методичной агонии. Брайан не отпрянул. Не ахнул. Он медленно, с бесконечной нежностью, прикоснулся губами к самой свежей полоске, чувствуя под ними легкую выпуклость и жар воспалённой кожи. Роджер вздрогнул и тихо всхлипнул. — Я здесь, — прошептал Брайан, целуя следующий шрам, и следующий. — Я никуда не уйду. Мы будем бороться с этим шумом вместе. Мы найдём другой способ его заглушить. Я помогу тебе. Я буду здесь, чтобы напоминать тебе, как сильно я люблю тебя, каждый раз, когда ты забудешь. И в тот момент, когда губы Брайана касались его больной, израненной кожи, Роджер наконец разрешил себе расплакаться — громко, безнадёжно, облегчённо. Потому что впервые его самая страшная тайна была не просто увидена. Её приняли. И его, всего, с его шумом в голове и шрамами на руках, всё ещё любили. И это была самая хрупкая, но самая важная нота в начавшейся симфонии его исцеления.