40 days of my death

Все началось с ледяного молчания Бэт-пещеры.

       За несколько дней до рокового задания, Дик чувствовал нарастающее напряжение. Брюс был погружен в себя больше обычного. Его молчание стало тяжелым, гнетущим, будто затишье перед бурей. Он часами просиживал перед мониторами, изучая карты города, помеченные алыми значками, словно кровоточащие раны на теле Готэма. В ту ночь Дик спустился в Пещеру, застав Брюса за составлением плана захвата одного из крупных оружейных складов Кармайна Фальконе, за которым, по предварительным данным, было спрятано что-то ещё более серьезное. Голографическая проекция здания висела в воздухе, испещренная линиями возможного проникновения и отметинами наиболее вероятного расположения охранников. — Брюс, это выглядит как крепость, — Отозвался Дик, будучи ещё в дверях, нервно усмехнувшись. Его голос прозвучал неестественно громко в давящей тишине. Он подошёл ближе, опираясь одной рукой на поверхность стола, а второй приближая детали на изображении голограммы. — Охрана усилена втрое. У них новейшее оборудование, средства подавления сигнала. Даже для нас это будет непросто. Брюс не повернулся, его взгляд был прикован к схеме вентиляционной системы. —Фальконе готовит поставку «Снарда», — Через несколько долгих секунд произнес он, и это слово повисло в воздухе, холодное и смертоносное, сказанное на выдохе, звучащее как неизменный и неожиданный приговор казни для ложно обвиненного. — Нервно-паралитический газ. Один баллон может выкосить целый квартал. Данные о месте и времени передачи должны быть на его серверах. Их нужно получить незамедлительно, этой ночью. Дик почувствовал, как по спине пробежал холодок. —Это самоубийство, Брюс! — его голос сорвался, эхом раскатившись под сводами и вернувшись эхом. Мужчина даже не вздрогнул, продолжая изучать карту. — Вломиться туда в одиночку? Без полноценной разведки? Без подкрепления? Мы даже не знаем всех ловушек! Данные можно добыть другими путями — через его приближенных, через перехват связи, да хоть как-то! Брюс наконец медленно повернулся. Его лицо было скрыто маской, но выдавало под ней уверенность и решимость. Дик вздрогнул. Он ненавидел, когда на него смотрели так, будто на упрямого ребенка, слепо утверждающего, какую-то чушь, когда его никто не хотел слушать. —Данные нужны сейчас. Каждый час промедления — это потенциальные сотни трупов на улицах. Я не могу рисковать, ожидая, пока кто-то из его людей окажется в баре и проболтается под градусом. Я не спрашиваю твоего мнения, я спрашиваю, со мной ты, или нет. В его тоне сквозила та самая непоколебимая, почти надменная уверенность, что всегда выводила Дика из себя. Она отсекала все сомнения, все альтернативы, оставляя лишь слепое следование приказу. —Я с тобой, когда это имеет смысл! — взорвался Дик, его руки сжались в кулаки, один из которых ударил по столу. — Это — безрассудство! Чистейшей воды авантюра! Ты идешь вслепую, как в ловушку! Нужно время на дополнительную разведку, на… — Время — это роскошь, которую мы не можем себе позволить, — резко, словно отрубая, произнес Брюс. Он встал с кресла, после чего сделал шаг вперед, не своя глаз со второго, и его фигура в плаще показалась вдруг гигантской, заполняя все пространство. — Я не просил твоего одобрения, Дик. Я проинформировал тебя о ходе операции. Эти слова прозвучали как пощечина. Последняя капля, переполнившая чашу с виду несерьезных обид, невысказанных претензий и чувства, что его всегда считают слишком легкомысленным и наивным для мрачной реальности Бэтмена. — Вот как? Проинформировал? — Дик засмеялся, но смех вышел горьким, ядовитым. — Я для тебя что, солдат? Пешка на твоей шахматной доске, которую ты передвигаешь, не объясняя правил? Я твой партнер! Или ты забыл об этом, как забыл обо всем, что не вписывается в твой великий, безупречный, чертов план?! — Сейчас не время для истерик, — холодно, без единой эмоции, отрезал Брюс. Его взгляд был ледяным. «Истерик». Это слово повисло в воздухе, раскаленное и уродливое. Оно перевело их спор в другую плоскость — с профессиональной на личную. Оно унижало. — Истерик? — Дик почувствовал, как кровь приливает к его лицу. Его глаза недобро сверкнули — Хорошо. Отлично. Раз я так мешаю твоему «великому делу» своими «истериками» — разбирайся сам. Лети на свое самоубийство. Надеюсь, тебе понравится вид с того света. Он резко развернулся, едва не задев чашку с остывшим кофе на столе, после чего прошел мимо стеклянной витрины с костюмом Робина, мимо «Бэткомпьютера», мимо всего, что было символом его жизни в течение долгих лет. Сердце бешено колотилось, будто отдаваясь в висках. — Дик. Его имя, произнесенное этим голосом, заставило его замедлить шаг. В нем прорвалось что-то… усталое. Надломленное. Почти человеческое. Возможно, это была мольба. Возможно, — сожаление. Но гордость и обида были сильнее. Он не обернулся. Не смог. — Иди к черту, Брюс. Тяжелая стальная дверь Бэт-пещеры захлопнулась за ним с глухим, окончательным стуком. Он ушел. Оставив за спиной не просто ссору, — пропасть.

***

Следующие сутки Дик провел в ярости и самобичевании. Он метался по своей квартире, не в силах ни работать, ни отдыхать. Он постоянно проверял новости, ожидая услышать о провале миссии Бэтмена, о его ранении… или хуже. Но город был подозрительно спокоен. Чувство вины начало перевешивать гнев. А что, если Брюс был прав? Что если газ реальная угроза? Что если его, Дика, гордыня стоила кому-то жизни? Именно это чувство — острое, гнетущее желание исправить ошибку, доказать свою полезность — и привело его на склад Фальконе в ту самую ночь. Он решил провести свою собственную, тихую разведку. Без Брюса. Чтобы доказать ему, что можно быть и осторожным, и эффективным. Это была его роковая ошибка. Второй день его падения, показывающий, что наживка заглочена. Он проник на территорию с южной стороны, используя слепые зоны в обороне, которые сам же и вычислил. Все шло хорошо, даже слишком гладко. Слишком тихо. Охрана была, но ее маршруты были предсказуемы, словно их специально выстроили для него. Будто все здесь было сделано под него, даже его решения просчитаны до мелочей. Дик постарался отогнать от себя эти мысли. Наверное, он просто переоценил противника. Он нашел серверную. Дверь была не заперта. Внутри царил полумрак, мигали огоньки приборов. И тогда, в центре комнаты, он увидел его. Слейд Уилсон. Дестроук. Он стоял, прислонившись к стойке с серверами, абсолютно неподвижный. Его броня сливалась с тенями, и только единственный глаз за повязкой словно светился в темноте собственным холодным светом. Он не выглядел удивленным. Он выглядел… ожидающим. — Грейсон, — произнес он неторопливо, будто пробуя слово на вкус. Чужое имя в его устах прозвучало не как приветствие, а как констатация факта. Как диагноз. — Я знал, что ты появишься. Бэтмен слишком горд, чтобы идти на попятную. А ты… ты слишком предан, чтобы оставить его в одиночестве. Предсказуемо. Ужас, холодный и пронзительный, обжег Дика изнутри. Это была ловушка. И он, как наивный щенок, прыгнул в нее с разбега. Он атаковал. Отчаянно, яростно, пытаясь прорваться к выходу. Но Слейд был готов. Каждый его удар был просчитан. Он парировал акробатические приемы Найтвинга с утомительной легкостью, его собственные атаки были короче, жестче, эффективнее. Он не старался победить — он изматывал. Ломал ритм. Лишал преимущества в скорости. Дик чувствовал, как силы покидают его. Последнее, что он помнил — железную хватку Слейда на его горле, лишающую воздуха, и резкий, жгучий укол в шею. Грейсон хотел воспротивиться, нанести ответный удар, но сознание будто бы скрылось за туманом, ноги подкосились, а весь остальной мир разбился на несвязные изображения и непонятный гул. Наркотик? Скорее всего да. Как же он так попался?.. Мысли в конец перепутались, взгляд в последний раз зацепился за лицо противника, что-то ему говорящего, после чего связь с реальностью была окончательно утеряна.

***

Потом Дик очнулся. Сознание вернулось к нему волнообразно, через боль и тошноту. Он лежал на чем-то твердом и холодном. Голые стены из грубого бетона, испещренные трещинами, сходились где-то там, наверху, под потолком, залитым резким, безжалостным светом единственной лампы за металлической решеткой. Воздух был спертым, пахло озоном, пылью и под этим — сладковатым, тошнотворным запахом старой крови, который, казалось, въелся в самые стены. Он был прикован. Не наручниками. Массивным стальным ошейником, соединенным короткой, толстой цепью с кольцом, вмурованным в пол. Цепь позволяла встать, сделать пару шагов. Не больше. В углу зияла дыра в полу для отправления нужд. Рядом стояла пустая миска из нержавейки. Сил героя хватило только на то, чтобы осмотреться, вскоре он вновь провалился в сон.

***

Они ищут. Должны искать. Эта мысль была единственным якорем в море паники при следующем пробуждении. Брюс. Он найдет его. Он всегда находит. Он увидит, что Дик пропал, поймет, что тот пошел на склад один, раскается в их ссоре… Он использует все ресурсы. Все технологии. Всех своих союзников. Он снесет этот бункер до основания. Это вопрос времени. Просто нужно продержаться. Сохранить рассудок. Сохранить себя. Нужно выжить. Он попытался сжать кулак. Пальцы дрожали, плохо слушались. Он был слаб. Уязвим. Как когда-то в цирке, когда рухнула трапеция. Снова эта беспомощность. Мысли беспорядочно сменяли друг друга в угол голове : "Нет. Я не тот мальчик. Я Найтвинг. Я…". Между тем, дверь открылась беззвучно. В проеме стоял Слейд. Не в броне. В простых темных штанах и футболке, обтягивающей его мускулистое, иссеченное шрамами тело. В руках он держал такой же стальной стакан, как миска в углу. — Проснулся, — констатировал он. Его голос был ровным, лишенным всякой интонации. — Думаешь, они тебя ищут? Он подошел и поставил стакан на пол, в зоне досягаемости цепи. — Вода. Пей. Обезвоживание ослабляет ум. Тебе он нужен острым. — Они… найдут меня, — его губы с трудом сложились в слова. Голос был хриплым, чужим. — Бэтмен… он… — Бэтмен, — перебил Слейд, не повышая голоса, — нашел твой разбитый комуникатор и окровавленные обрывки твоего костюма у входа в канализационный коллектор, ведущий к реке. Рядом — следы борьбы и несколько отпечатков пальцев одного из наемников Фальконе. Он провел ночь, выбивая из них показания. Сейчас он считает тебя мертвым. У него уже есть виновный. Его миссия завершена. Дело закрыто. Он говорил это так спокойно, так уверенно. Как будто читал сводку погоды. Каждое слово было похоже на удар молотка, вбивающего гвоздь в крышку его гроба. — Врешь, — прошептал Дик, но в его голосе уже не было силы, лишь слабая, отчаянная надежда, что это ложь. Слейд не ответил. Он развернулся и ушел. Дверь закрылась. Дик остался один. С тишиной и нарастающим, холодным ужасом, который подползал к горлу, сжимая его ледяными пальцами. А что, если он не врет? Что если они… если они действительно поверили? Если Брюс… поверил? Он потянулся к стакану. Вода была ледяной, безвкусной. Он пил, и каждая капля падала в пустоту его страха, не заглушая его, а лишь подпитывая.

***

Дни слились в однородную массу боли, унижения и промывки мозгов. Слейд был безжалостным и методичным тюремщиком.

***

Пятый день его заключения. Дик, измученный голодом и болью в мышцах, пробормотал: «Я не стану твоим оружием, Уилсон». Слейд не стал бить его. Он посмотрел с тем же холодным любопытством, затем взял миску с едой — безвкусной овсяной массой, которую Дик уже готов был съесть, — и молча, не торопясь, вывалил ее в зловонное сливное отверстие в углу. —Завтра тоже останешься без еды, — констатировал он. — Твое упрямство имеет цену. Ты платишь ей своим телом. Иррационально. Он ушел. Дик смотрел на пустую дыру в полу, где исчезла еда. Желудок сводило от голодной судороги. Гнев все еще тлел где-то глубоко внутри, но к нему добавился новый, первобытный, животный страх. Страх голода. Страх истощения. Страх смерти.

***

День десятый. Слейд заставил его делать приседания. Ноги Дика дрожали от слабости, голова кружилась, в глазах стояли черные пятна. —Еще десять, — прозвучал ровный, не терпящий возражений приказ. — Не могу… — выдохнул Дик, останавливаясь, опираясь руками о бедра. Слейд не сказал ни слова. Его нога с размаху, с ужасающей точностью, ударила Дика по подколенному сухожилию. Грейсон с коротким, сдавленным криком рухнул на пол, боль пронзила ногу, как раскаленный нож. —«Не могу» — это слова слабых. Неужели ты слаб? — его голос прозвучал прямо над ухом, тихо и опасно. Стиснув зубы до хруста, Дик, превозмогая боль, поднялся и продолжил. Несмотря на все попытки остановить слезы, несколько все же покинули глаза от бессильной злости и унижения, стекали по его лицу, смешиваясь с соленым потом. Но он молчал. Он выполнял задание. Внутри него все кричало, рвалось наружу. «Брюс, где ты? Найди меня. Убей его. Ради всего святого, просто найди меня!»

***

День двадцатый. Слейд принес планшет. На экране — новостная лента. Памятная служба по Найтвингу. Кадры с Барбарой — ее глаза были красными от слез, лицо искажено горем. Тим Дрейк стоял рядом, отвернувшись, его плечи были напряжены. И Брюс… Брюс стоял поодаль, в тени, его лица не было видно, но в его позе, в опущенных плечах читалась такая глубокая, бездонная скорбь, что у Дика перехватило дыхание. Это была не игра. Это выглядело… реально. — Они скорбят по символу, — повторил Слейд свой старый, как мир, тезис. Его голос был мягким, почти гипнотическим. — По идее. Не по тебе. По Найтвингу. Дик Грейсон для них умер давно, ещё в цирке. — Врешь, — прошептал Дик, но в его голосе уже не было прежней силы, лишь тень былой уверенности. Это была автоматическая, выученная реакция. Слейд ударил его. Не по лицу, а по ребрам. Точно, расчетливо, в одно и то же место несколько раз. Дик согнулся, захлебываясь кашлем, боль разлилась по всему телу. —Правда ранит сильнее любого удара, — заметил он, глядя на него сверху вниз. — Но она освобождает. Прими ее. Прими то, что ты никому не нужен. Кроме меня. В ту ночь Дик не спал. Он лежал на спине и смотрел в потолок, в безжалостный свет лампы, и впервые за все время крошечное, черное, ядовитое семя сомнения упало в плодородную почву его отчаяния. Оно пустило корни. «А что, если он прав? Что если они и правда… поверили? Что, если та ссора с Брюсом стала моим надгробием, а мои слова - эпитафией?»

***

День тридцатый. Он научился. Он научился молчать. Отвечать односложно, только когда Слейд обращался к нему. «Да». «Нет». «Понял». Он делал все, что ему приказывали. Каждое отжимание, каждое приседание, каждое унижение. Он ел, когда позволяли. Он пил. Он научился сводить весь свой внутренний гнев, всю свою ярость и надежду в маленький, раскаленный докрасна шар, который он спрятал в самой глубине своей души. Это было его тайное оружие. Его последний оплот. «Они придут. Они должны прийти. Я просто должен выжить. Ради того, чтобы сказать Брюсу, что я был прав. Ради того, чтобы увидеть их снова.» Но с каждым днем, с каждым ударом, с каждой порцией безвкусной пищи и стаканом ледяной воды, шар остывал. Надежда таяла, выжигаемая голодом, болью и монотонным, неумолимым гулом голоса Слейда, вдалбливающего одну и ту же мысль: «Ты никому не нужен. Только я вижу твой истинный потенциал. Только я могу сделать тебя сильным. По-настоящему сильным.»

***

День сороковой. Слейд принес еду. Дик сидел, как всегда, смирно, скрестив ноги, ожидая разрешения поесть. Он поставил миску перед ним, но не ушел. Он стоял и смотрел. Его взгляд был тяжелым, проницательным. — Ты все еще ждешь их, — сказал Слейд. Не как вопрос. Как факт. Как врач, констатирующий смерть. Дик не ответил. Не потому, что боялся удара. А потому, что у него не осталось ответа. Потому что шар надежды погас, и в груди была лишь ледяная пустота. — Они не придут, Грейсон. Бэтмен уже закрыл дело. Он отомстил за тебя. Убийца Найтвинга пойман и сдан в тюрьму. Он даже не убил его, ограничился заключением. Тим Дрейк уже носит красно-зеленый костюм. Жизнь продолжается, все идут дальше. Без тебя. Ты — страница, которую перевернули. В этот раз он не бил его. Не лишал еды. Он просто сказал это. И в тишине, последовавшей за его словами, что-то в Дике окончательно рухнуло. Не с грохотом, а с тихим, похожим на шепот, звуком. То был звук ломающейся веры. Звук того, как последняя цепь, связывавшая его с прошлой жизнью, рассыпалась в прах. Он посмотрел на миску с едой. Потом на свои руки. Руки, которые когда-то делали сальто под куполом цирка. Руки, которые держали эскриму Найтвинга. Руки, которые в ярости сжимались в кулаки в Бэт-пещере. Теперь они были просто дрожащими от слабости конечностями пленника. Инструментами, которые ничего не могли создать.

«Иди к черту, Брюс».

Его последние слова.

Его собственное проклятие.

Шар гнева погас. Надежда испарилась. Осталась только ледяная, бездонная пустота. И в этой пустоте слова Слейда звучали не как издевательство, а как единственная доступная ему истина. Горькая. Смертельная. Но истина. Они не пришли. Никто не пришел. Его последний поступок на свободе был актом гордыни и гнева. И он остался один на один с человеком, который видел в нем лишь потенциал. Потенциал стать орудием. Но хотя бы орудием, которое кому-то нужно. Он медленно, почти механически, потянулся к миске и поднес ее ко рту. Он ел. Безвкусная, серая масса. Топливо. Не для надежды. Не для гнева. Не для мести. Просто… чтобы существовать. Чтобы продолжить существование в этой новой, ужасной реальности. Слейд наблюдал. Минуту. Две. В камере стояла тишина, нарушаемая лишь тихими звуками еды. —Хорошо, — наконец сказал он. Всего одно слово. И в этом слове не было торжества. Не было злорадства. Было… удовлетворение. Мастера, видящего, что материал наконец-то прошел закалку, потерял свою первоначальную форму и готов к ковке. Готов перестроиться. Когда он ушел, Дик остался один. Но одиночество теперь было иным. Оно было не тюрьмой. Оно было чистым листом. Пустотой, которую нужно было чем-то заполнить. И единственное, что было в этой пустоте, — это голос Слейда. Его правила. Его приказы. Его реальность. На следующее утро, когда он вошел, Дик не ждал удара. Он не прятал взгляд. Он сидел, выпрямив спину, и смотрел прямо на него. Его взгляд был пустым, лишенным огня, но готовым к восприятию. Как чистый холст. —Встань, — приказал Слейд. Дик встал. Ровно. Без колебаний. —Сегодня мы начнем твое обучение. — Да, — ответил Дик. Его голос был ровным. Монотонным. Без эмоций. Без надежды. Без гнева. Без сожалений. Пустой. Впервые за все время, в единственном глазу Слейда мелькнуло нечто, отдаленно напоминающее уважение. Не к Дику Грейсону. Не к Найтвингу. К пустому сосуду. К идеальному ученику. И в ледяной тишине камеры Дик понял, что Дик Грейсон — тот, кто верил в Бэтмена, в друзей, в свет, в надежду, кто смеялся и парил над городом, — умер. Он умер в этой камере. Он умер от голода, побоев и горького осознания того, что его последние слова тому, кого он считал отцом, были словами ненависти. Он расплавился, перегорел спустя сорок дней заключения, а из его пепла в беспощадном огне был создан пустой сосуд. И он знал, чем его заполнят. Болью. Сталью. И волей Слейда Уилсона.

И это все, что у него теперь было.