Пока ты спал. «Тихие ночи на втором этаже»

Была глубокая ночь. В общежитии на втором этаже царила тишина, нарушаемая лишь мерным дыханием Санвона за стенкой. Джунсо лежал на своей кровати, уткнувшись лицом в подушку, но сон не шёл. Его мысли были полны только одним — Гону. После того внезапного, ошеломляющего поцелуя неделю назад в подсобке во время съемок их реалити-шоу, они договорились «остаться друзьями». Так было нужно. Так было «правильно». Но как же это было невыносимо и мучительно. Каждое случайное прикосновение на тренировке, каждый слишком долгий взгляд через обеденный стол отзывался в нем электрическим импульсом, заставляя сердце бешено колотиться. А сегодня этот «запретный плод», как ни в чем не бывало, зашел к нему «помочь» с корейским для младших, просидел полчасика, поболтал о пустяках, а уходя, на прощанье так медленно и выразительно провел пальцем по его запястью, что Джунсо почувствовал, как по нему пробежались не несколько, а целый табун мурашек. Этот палец жжёт сильнее любого пламени. Внезапно мысли прервались, и он резко вернулся к реальности. Три отрывистых, настойчивых стука в его дверь... Сердце Джунсо прыгнуло в горло, а затем ушло в пятки. Он знал. Только один человек стучал так — словно предупреждая, а не спрашивая разрешения. «Не открывай, — умолял его внутренний голос. — Это ошибка. Это разрушит всё: дружбу, группу, твой покой, твой контроль». Но его тело, предательское и уже смирившееся, само заставило его тихо и неуверенно прошептать: «Входи...» Дверь приоткрылась, и в щель протиснулась высокая, уверенная фигура младшего. Он был в серых просторных спортивных штанах и футболке. Взгляд Джунсо непроизвольно скользнул вниз, туда, где свободная ткань штанов обрисовывала крепкие бедра и явную выпуклость между ног. Он мгновенно отвел глаза, делая вид, что изучает узор на своем одеяле. Сердце заколотилось где-то в горле. Он видел. Конечно, видел. Но признать это — значило обрушить хлипкую стену своих защит, которую один лишь взгляд Гону уже заставлял трещать по швам. Но это было не всё. Волосы Гону были слегка растрёпаны, а в его тёмных глазах пылал тот самый огонь, что неделю назад спалил дотла все защитные баррикады Джунсо. — Не спится, — просто констатировал Гону, поворачивая ключ в замке с тихим, но оглушительным щелчком. Этот звук щелчка прозвучал для Джунсо приговором. Теперь они были в ловушке. Вместе. — Гону-я, я сегодня устал... Уже поздно, я собирался спать. Заранее отрепетированная фраза в его голове звучала безупречно — твёрдо и неоспоримо. Но реальность оказалась иной. Голос предательски надорвался на полуслове, выдав всю его неуверенность. Он сидел на кровати, пальцы бессильно вцепились в край матраса, будто он и правда беспомощно тонул, а не просто пытался отстоять свои границы. — Мы же... договорились, — выдавил он наконец. — Мы не можем... Гону резко выдохнул, и его взгляд на мгновение ожесточился. В его мыслях было лишь — «Эти вечные отговорки, это противоречие и притворство» — сегодня его терпение лопнуло. Он безжалостно проигнорировал слова Джунсо, как будто их и не было, и решительно шагнул вперед. Кровать жалобно скрипнула, когда он опустился на край, нарушая личное пространство старшего с почти вызывающей бесцеремонностью. — Договорились врать самим себе? — тихо спросил Гону, его взгляд был пристальным и неотрывным. — Это не работает, Джунсо. Я видел, как ты смотрел на меня сегодня. Признайся, ты же хочешь этого так же сильно, как и я. — Нет! — попытался возразить Джунсо, отводя взгляд. Но его тело кричало «да». Каждая клеточка трепещет в предвкушении. — Ты не прав. Это... это неправильно, просто.. иди спать. —Пожалуйста.. — почти что жалобно добавил старший. — А что правильно, хён? — Гону мягко, но неуклонно приблизил свое лицо. Его дыхание, теплое и неровное, коснулось губ Джунсо и самоуправно опалило их. — Целоваться по сценарию на публику — это правильно? А хотеть кого-то по-настоящему — нет? После услышанного их первый поцелуй вспыхнул в памяти Джунсо с новой силой. Тогда, в пыльной подсобке, пахнущей краской и старым деревом, это было стремительно, яростно и ошеломительно. Гону просто прижал его к стене, не спрашивая, и его губы, грубые и требовательные, в одно мгновение стерли все границы. Это был не поцелуй из дорамы, бесчувственный и бутафорный. Это был поцелуй-захват, поцелуй-заявление. В нем была вся накопившаяся за месяцы ревность, любопытство и та самая невыносимая страсть, химия, что висела между ними с первого дня знакомства. Джунсо тогда оттолкнул его, испуганный силой собственной ответной реакции. Но было поздно. Семя было посеяно. И сейчас, глядя в его глаза, Джунсо понимал — это конец. Бежать некуда. — Пожалуйста, Гону... — его просьба прозвучала как стон, как мольба о пощаде, которую он сам не хотел получать. — Скажи «стоп», и я уйду, — прошептал Гону, почти касаясь его губ своими. — Скажи, что не хочешь. Смотри на меня и скажи. Джунсо попытался. Он собрал всю свою волю, чтобы произнести это чертовски простое слово. Но его губы, мягкие и пухлые, лишь беззвучно и предательски дрогнули. В его блестящих от скопившейся влаги глазах, широко распахнутых от страха и желания, читалась только КАПИТУЛЯЦИЯ. Этого было достаточно. Гону закрыл оставшееся между ними расстояние. Этот поцелуй был иным. Не яростным, как тогда, а медленным, глубоким, исследующим. Это был поцелуй, который не спрашивал, а утверждал. Гону как будто пил его, вкушал, доказывая свое право на это. Джунсо замер на секунду, все его сопротивление растворилось в этом сладком, запретном давлении. Его руки, которые должны были оттолкнуть, сами собой поднялись и вцепились в футболку Гону, притягивая его ближе. Он ответил на поцелуй с такой отчаянной жаждой, что сам испугался себя. — Видишь? — оторвался Гону, его дыхание сбилось. — Ты не хочешь, чтобы я останавливался. И тут что-то в Джунсо сломалось. Оборона пала. Остался только голод, стыд и пьянящее чувство освобождения. — Только... тихо, — выдохнул он, и это было его полное и безоговорочное поражение. Едва слова слетели с его губ, как они вновь оказались захвачены в сладостный, добровольный плен. Их мир сузился до точки соприкосновения. Поцелуй был влажным, жадным, требовательным, словно они высказывали все накопленные за недели претензии и желания. Под этим напором Джунсо потерял равновесие, его локти резко впились в матрас, а голова откинулась назад, с глухим стуком ударившись о стену. В ушах зазвенело, и он замер, прислушиваясь к тишине, которую нарушало лишь их прерывистое дыхание. Гону на мгновение оторвался, чтобы полюбоваться им: глаза Джунсо были широко распахнуты, в них читался шок, игривый вызов и то самое вожделение, что он так тщательно скрывал. На губах Гону промелькнула хитрая, победоносная улыбка. Следом своим телом он прижал Джунсо ещё сильнее, полностью уложив его на спину. Теперь свободные руки Джунсо могли блуждать по разгорячённому телу младшего, впиваться в его густые волосы. Гону оторвался от его измученных губ и перешёл к территории, сводившей его с ума — к чертовской шее Джунсо. Он изучал её неистово и властно: губы и язык скользили с разным нажимом, оставляя влажные следы, зубы слегка прикусывали нежную кожу (он едва сдерживался, помня об осторожности). Он спускался от мочки уха к выпирающим ключицам, сдерживая желание впиться в него, как вампир. Его правая рука сжимала упругую плоть ягодицы, а левая прижимала запястья Джунсо к изголовью. На каждое прикосновение Джунсо отвечал тихим стоном, прикусывая губу, чтобы не закричать; он был на самой грани. Гону отстранился, его взгляд пожирал старшего: румянец на щеках, помутневшие глаза, распухшие от поцелуев губы, исчерченная его следами шея... Сдержанность лопнула. Он отпустил запястья, взял руку Джунсо и прижал её к своей груди, к бешено колотившемуся сердцу. —Хён, ты чувствуешь? — его голос был низким и хриплым. — Ты чувствуешь, как я хочу тебя? — Он повёл руку Джунсо вниз, к тому самому месту, где под тканью пульсировало его твердое, напряжённое желание, но, не доведя до цели, снова отпустил, словно давая последний шанс одуматься. —Я не могу перестать думать о тебе, — прошептал он, губы снова прикоснулись к коже Джунсо, к уголку его рта. — Не об идеальном старшем с камер... а о тебе вот таком. Настоящем. Ты не представляешь, как ты прекрасен... —Гону-я... — всё, что смог выдохнуть Джунсо, было его именем — мольбой, признанием, капитуляцией. Его покорность и беззащитность свели Гону с ума окончательно. Он снова набросился на его шею и ключицы, а его рука скользнула под майку. Шершавая от тренировок ладонь провела по плоскому, гладкому животу, заставив мышцы пресса непроизвольно напрячься. Одним уверенным движением Гону стащил с него майку. Прохладный воздух овеял обнажённую кожу, но тут же его сменило пожирающее тепло тела Гону, прижавшегося к нему всем весом. Джунсо почувствовал каждый мускул его торса и твёрдое возбуждение, давящее ему в бедро. Стыд и желание накатили новой, сокрушительной волной. — Гону… — его голос сорвался, когда пальцы младшего овладели резинкой его штанов. — Молчи, — приказ прозвучал тихо, но не терпящим возражений. В нём была не грубость, а полная уверенность и обещание. Он стащил с него и штаны, и нижнее бельё, обнажая полностью. Джунсо закрыл глаза, чувствуя, как горят щёки. Он был открыт, уязвим — не перед другом, а перед мужчиной, чей голодный взгляд заставлял перехватывать дыхание. Прикосновение крупной, тёплой руки к его члену заставило его дёрнуться. Пальцы обхватили его, начав мерные, уверенные движения, то ускоряясь, то замедляясь. Большой палец провёл по чувствительной головке, собирая выступившую влагу, и Джунсо сдавленно застонал, впиваясь пальцами в простыню. — Смотри на меня, — снова приказал Гону, и Джунсо повиновался, с трудом разлепив веки. Их взгляды встретились — пылающий, полный решимости и обожания — у Гону и полный сдачи, стыда и невероятного возбуждения — у Джунсо. И в этот момент Гону опустился между его ног и взял его в рот. Джунсо заткнул себе рот ладонью, чтобы не закричать. Ощущение было ошеломляющим, слишком интенсивным. Горячая, влажная глубина, обхватившая его, язык, скользящий и кружащий по самому чувствительному месту, вычерпывая из него всю волю. Его бёдра непроизвольно дёрнулись, но Гону крепко, почти грубо держал его за бёдра, контролируя каждый его жест, не позволяя ему потерять остатки самообладания. Он работал ртом с той же самоотдачей, с какой делал всё на сцене, находя те ритмы и точки, что сводили Джунсо с ума, заставляя его спину выгибаться в немом крике. — Я... я сейчас... — забормотал Джунсо, чувствуя, как сокрушительная волна нарастает в глубине живота. Но Гону отпустил его, оставив мокрым, холодным и отчаянно пустым. Он поднялся, его собственное дыхание было тяжёлым. — Нет. Не сейчас, — его голос хрипел от желания. — Я хочу быть внутри. Сейчас. Он перевернул Джунсо на живот, прижав его лицом к подушке, глушащей стоны. Страшная, пьянящая мысль пронзила Джунсо, но разум уже отключился. Он кивнул, уткнувшись лицом в ткань. Он чувствовал, как дрожащие от нетерпения руки Гону раздвигают его ягодицы, затем звук открывающегося флакона — и влажные, скользкие пальцы коснулись его самого интимного места. Первый палец вошёл туго, заставив Джунсо вскрикнуть в подушку. Боль была острой. Но Гону не останавливался, он шептал что-то ободряющее на ухо, пока тело Джунсо не привыкло, не начало двигаться навстречу. Затем второй палец, растягивая, готовя, нащупывая ту самую точку внутри, от которой заходился ум и по спине бежали судороги наслаждения. — Я больше не могу, — простонал Гону, убирая пальцы. Он приставил к его входу головку своего члена. Давление было пугающим, невероятным. — Расслабься, — прошептал он, целуя его в плечо, в основание шеи. — Доверься мне, хён. И он вошёл. Медленно, неумолимо, заполняя его, разрывая на части и собирая заново. Джунсо закричал в подушку, его ноги подкосились, но Гону крепко держал его за бёдра, не давая упасть, принимая весь его вес. Острая боль смешалась с всепоглощающим чувством полноты и единения. Он чувствовал каждый сантиметр Гону внутри себя, его пульсацию, его жар. Когда он полностью вошёл, они оба замерли, тяжело дыша. Пот стекал по спине Гону, капая на взмыленную кожу Джунсо. — Ты в порядке? — тихо, хрипло, но с бездной заботы, спросил Гону. Джунсо кивнул, не в силах говорить. Он был больше, чем в порядке. Гону начал двигаться. Сначала медленно, осторожно, давая ему привыкнуть. Но вскоре инстинкт взял верх. Его толчки стали быстрее, сильнее, глубже. Он вгонял в него себя с такой силой, что кровать скрипела в такт, и они замирали, прислушиваясь. Эта необходимость быть тихими делала каждое движение, каждый приглушённый стон в десять раз интенсивнее. Каждый толчок бил в ту самую точку, заставляя Джунсо терять рассудок. Его собственный член был твёрд и тёрся о простыню. Он был полностью во власти Гону, и это осознание, эта полная потеря контроля, была самым сильным афродизиаком. Ритм Гону сбивался, его дыхание стало прерывистым рыком у самого уха Джунсо. —Джунсо... Я не могу больше... — его голос сорвался. Этот сломанный, уязвимый звук стал последней каплей. Волна оргазма накатила на Джунсо, сокрушительная и беззвучная. Его тело затряслось в немых конвульсиях, изливаясь на простыню, а внутренние мышцы судорожно сжали Гону. Тот с низким, заглушённым стоном излился глубоко внутри него, заполняя его горячей влагой. Это последнее ощущение полного обладания добило Джунсо, вытянув из него последние остатки сознания. Они рухнули на кровать, тяжело дыша, их тела покрылись испариной, слипшиеся и удовлетворённые. Гону не отпускал его, обнимая сзади, его лицо было уткнуто в шею Джунсо. Тишину нарушал только уличный шум и их затухающее дыхание. Где-то внизу хлопнула дверь, и они вздрогнули, затаив дыхание. Но шаги удалились. Гону тихо засмеялся, его смех был счастливым и очень тихим. — Что? — прошептал Джунсо, всё ещё не в силах повернуться. Гону притянул его ещё ближе, его рука легла на грудь Джунсо, ладонь распласталась над самым сердцем. —Ничего. Просто не хочу уходить. Давай так и пролежим до утра. Джунсо ничего не ответил. Он просто закрыл глаза, чувствуя вес Гону на себе и его тепло внутри. Система дала сбой. Контроль был потерян. И впервые он подумал, что потерять контроль — не так уж и страшно, когда ты не один.