В градусах Цельсия

❄️❄️❄️❄️❄️

      Чонгук затягивает шнуровку покрепче, фиксируя коньки на стопе, и оборачивается к Чимину, что сидит на скамье чуть дальше. Ему не нужна помощь, чтобы справиться, но Чонгук все равно неуклюже прошагивает к нему и присаживается перед ним на одно колено. Чимин поднимает на него возмущенный взгляд, демонстрирующий все недовольство ситуацией, но спустя долгую игру в гляделки убирает руки и позволяет Чонгуку закончить с его коньками. Так будет проще. Все равно Чонгук не отстанет.       Пальцы Чонгука дрожат — совсем чуть-чуть, почти незаметно, но Чимин наверняка видит. Он всегда видит. Чонгук старается сосредоточиться на шнурках, на том, как они проскальзывают сквозь металлические петли, как туго нужно затянуть, чтобы не передавить голеностоп, но при этом обеспечить достаточную поддержку. Рутинное действие, которое он проделывал тысячи раз. Но сейчас каждое движение кажется слишком избыточным и громоздким, будто он слон, застрявший в посудной лавке. Он чувствует на себе тяжелый, оценивающий, полный невысказанных обид взгляд Чимина.       Чонгук не поднимает глаза. Боится встретиться с чужими и увидеть в них что-то, что окончательно разрушит его. Гнев он переживет. Разочарование — тоже. Но безразличие… Может, ему кажется, и Чимин не испытывает ничего, тогда Чонгук не знает, как с этим справиться. Поэтому он продолжает возиться с коньками, делая вид, что полностью поглощен процессом, хотя его мысли мечутся где-то далеко, пытаясь найти правильные слова, которые он так и не смог произнести за последние три дня.       До закрытия катка каких-то полчаса. Для них этого ничтожно мало, когда они привыкли проводить дни напролёт за тренировками и репетициями. Но лучшего времени было не найти: людей почти нет, весь лед свободен только для них, а уличная, новогодняя атмосфера полностью размывает все будоражащие кровь ассоциации с их залом и уж тем более с огромной ареной.       Чонгук вытащил Чимина сюда почти силой. Не физически — он никогда не посмел бы, — но с настойчивостью, которая граничила с отчаянием. Три дня молчания. Три дня, когда Чимин приходил на тренировки, выполнял свою программу с идеальной точностью, как механизм, запрограммированный на выполнение комбинаций, и уходил, даже не взглянув в его сторону. Три дня, когда Чонгук засыпал с телефоном в руках, глядя на их переписку, которая оборвалась на его глупом, злобном сообщении, отправленном в порыве гнева и обиды.

Может, тебе стоило больше тренироваться?

      Хотелось дописать «а не…». «Не срываться, не кричать, устраивать истерик и обвинять во всем меня!»       Но он так и не закончил фразу. Не нужно было. Чимин понял. Всегда понимал его с полуслова. И именно из-за этого одно сообщение ударило больнее.       Чонгук затягивает последний узел и медленно поднимается на ноги. Чимин смотрит куда-то в сторону, на мигающие гирлянды, на редких посетителей, собирающихся покинуть каток. Его четкий, холодный, безукоризненно красивый профиль кажется вырезанным из мрамора. Чонгук помнит, как целовал этот профиль, как проводил пальцами по линии скулы, по изгибу губ. Помнит, как Чимин смеялся тогда, отворачивался, смущенно прятал лицо в его плече. Потому что: «Отцепись, достал уже со своими нежностями».       Чимин, если позволяет дотронуться до своей души, очень мягкий. Он как пушистый котенок, который привык к хозяину, узнал его запах и тепло рук. Он ластится, мурчит, крутится у ног и бодается, привлекая внимание. Но сейчас… Сейчас он как дикая пантера, которую насильно заперли в клетке и заставили выступать в цирке.       Чимина раздражает каждый звук, каждый лишний взгляд, вздох, действие. Для него все слишком близко и слишком далеко, слишком грубо, слишком трепетно, будто мир вокруг приобрел розовый цвет, а в воздухе появился запах сахарной ваты. Для Чимина в таком состоянии не существует полутонов. Он резкий, агрессивный, не настроенный на контакт.       Между ними километры ледяной пустоты. И Чонгук не знает, как ее преодолеть.       Чимин дуется, но идет с ним за руку к катку и легко спрыгивает на скользкую синеву, на поверхности которой разливаются мигающие огоньки гирлянд, уличных фонарей и далекие искры разноцветных аттракционов. Чимин поправляет высокий ворот чёрного гольфа и стягивает блондинистую челку небольшой заколкой. Чонгук сдерживает улыбку, исподтишка наблюдая за ним: даже сейчас он все еще серьёзный и сдержанный.       Рука Чимина в его ладони маленькая, теплая, напряженная. Чонгук чувствует, как пульсирует кровь под тонкой кожей, как дрожат пальцы, которые Чимин изо всех сил пытается держать неподвижными. Он не хочет быть здесь. Не хочет касаться руки Чонгука. Не хочет этой близости, которая режет по живому, напоминая о том, что было и что, возможно, уже потеряно.       Но он все равно здесь. Не отпускает. И это — единственное, за что Чонгук может зацепиться.       Лезвия коньков мягко режут лед, оставляя за собой тонкие линии. Чонгук скользит медленно, подстраиваясь под ритм Чимина, давая ему пространство и время. Воздух морозный, обжигающий легкие, пахнущий жареными каштанами с ближайшей палатки. Где-то вдалеке играет музыка. Что-то веселое, праздничное, совершенно неуместное для того, что происходит между ними сейчас.       Чонгук украдкой смотрит на Чимина. Тот сосредоточенно буравит взглядом лед под ногами, прослеживая траекторию скольжения. Его челюсть напряжена, губы сжаты в тонкую линию. Чонгук знает это выражение. Видел его сотни раз, когда Чимин злился на себя, когда был разочарован, когда пытался не расплакаться.       И Чонгук понимает: дело не только в соревнованиях. Не только в том злополучном акселе, который Чимин не завершил, не в потерянных баллах, не во втором месте.       Дело в них. В том, что Чонгук сказал. В том, что эти слова прозвучали именно из его уст — человека, который должен был поддержать, обнять, сказать, что все будет хорошо. Вместо этого он ударил, разорвав швы, и не позволил заживить уже имеющуюся рану.       Они выезжают на центр. Чимин ничего не говорит, но ему и не нужно. Чонгук все знает. Он злится, потому что не хочет, чтобы все было так. Хочет смотреть в глаза своего парня и видеть там возлюбленного, а не соперника. Хочет извиниться за все ужасные слова, которые он наговорил ему, и желательно, сбежать поскорее отсюда, чтобы его оставили в покое. Он злится, потому что не хочет обсуждать их чувства, а пора бы.       Ведь он знает, что если скажет хоть слово, мгновенно разрыдается, не справляясь с выливающимися эмоциями. А еще он злится, потому что вины Чонгука в его утраченных баллах нет. Только он облажался: недокрутил аксель, и поэтому опустился на второе место.       Вины Чонгука нет — Чимин повторяет это в своей голове. Но все равно бесится, ведь не любит признавать свои ошибки. Проще заявить, что кто-то испортил его звездный час, чем говорить о своей недостаточности.       Недостаточно часов на катке.       Недостаточно практики.       Недостаточно гибкости. Силы. Ловкости. Таланта.       Недостаточно всего. Что бы Чимин ни сделал, всего недостаточно.       Такая судьба саморазрушения и излишней самокритики преследует всех спортсменов. Но в Чимине этих мыслей с избытком, что все не вмещаются. Его переполняют сомнения, неудовлетворение собственными успехами. Ему всегда мало.       Чонгук читает Чимина, как открытую книгу, исписанную знакомым почерком. Каждый изгиб его тела, каждое напряжение мышц, каждый сбившийся вдох — все это рассказывает историю, которую Чимин отказывается произнести вслух. Гордость не позволяет. Та самая гордость, которая поднимала его после каждого падения, которая заставляла тренироваться до изнеможения, которая превратила талантливого мальчика в чемпиона.       Но сейчас эта гордость — стена между ними. И Чонгук не знает, как ее обойти, не причинив еще больше боли.       Он вспоминает тот момент. Видит его снова и снова, как навязчивый сон: Чимин в воздухе, тело натянуто, словно струна, руки прижаты, вращение… и затем срыв. Неуловимый миг, когда что-то пошло не так. Недокрут, тяжелое приземление, скольжение по льду коленями. Чонгук помнит, как сжалось сердце, как хотелось выбежать на арену, проигнорировав все протоколы и правила, и просто обнять Чимина. Но он остался на месте. Смотрел, как тот поднимается, отряхивается, продолжает программу с каменным лицом.       А потом были оценки. Цифры на табло, которые означали второе место. Серебро вместо золота. И Чонгук, ослепленный собственной победой, не нашел правильных слов. Вместо этого, когда Чимин холодно его поздравил и попытался уйти, Чонгук сорвался. Выплеснул всю свою накопившуюся тревогу, страх, что они разваливаются, что соперничество съедает их отношения.       — Ты только и думаешь, что о себе! И я устал это терпеть! Устал быть вечно виноватым в твоих глазах, устал отказываться от своих успехов только потому что твое эго настолько хрупкое, что трещит по швам! Я все время пытаюсь нас сохранить, а ты только топишь!       Чонгук сорвал с шеи свою медаль и бросил Чимину под ноги. Чужие глаза шокировано округлились. Ну да, конечно. Этот чемпион никогда бы не посмел поступить так со своей победой. А Чонгук уже привык раз за разом наступать на нее, пачкая в грязи, только бы Чимин не увидел ее сияние.       Они разъехались по домам, так и не попрощавшись. Чимин никогда не просил прощения первым, а Чонгук был настолько обижен, что не хотел снова быть тем, кто соберет их по кусочкам после очередного раскола.       Но вот они здесь. На этом глупом, неловком свидании, с момента встречи не сказав друг другу и слова. Чонгук — потому что не время пытаться достучаться, а Чимин…       Чонгуку не следует видеть его слезы, но он и не просит: уже выучил Чимина от и до. Поэтому предлагает ему взяться за руки, приглашая стать его партнёром на этот вечер. Чимин, недовольный, раздраженный, выпустивший иголки Чимин, отворачивается и складывает руки на груди. Его вредный Чимин никогда не идёт на уступки, стоит до конца, чтобы — о боже! — не переступить через свою гордость. Но Чонгук так же знает, что другой Чимин, который обожает его объятия, смущенно тянется за поцелуями и никогда не отказывается от горячего кофе, который, как надо, умеет делать только Чонгук, раз за разом побеждает.       Чонгук протягивает вторую руку. Не говорит ни слова — слова сейчас бесполезны, они уже наломали достаточно дров. Просто стоит, ладони открыты, приглашая. Умоляя.       Чимин смотрит на его руки. Секунда тянется как вечность. Чонгук видит, как что-то меняется в его глазах — почти незаметное смягчение, трещина в ледяной броне. Он знает, что Чимин сейчас ведет внутреннюю битву. Гордость против желания. Обида против любви. Страх быть уязвимым против потребности быть рядом с ним.       Чонгук ждет. Он научился ждать. Научился не давить, не требовать. С Чимином нельзя иначе — он как пугливая птица, готовая упорхнуть при малейшей опасности. Нужно стоять неподвижно, нужно дать ему самому решиться приблизиться. Протянуть котенку ладонь, чтобы он принюхался, узнал своего хозяина и расслабился, почувствовав безоспаность.       И Чимин решается.       Он укладывает свою ладонь в его. Переплетает кончики пальцев, словно это действие самое откровенное, на что он смог себя уговорить. И поднимает взгляд, полный внутренней силы и стойкости.       Чимин все еще злится, все еще обижен, все еще не готов говорить. Но он здесь. Держит Чонгука за руку. Доверяет ему свое тело на льду, который был их общим домом задолго до того, как между ними возникло что-то большее.       Чонгук осторожно сжимает его пальцы. Не слишком сильно, ровно настолько, чтобы Чимин почувствовал: я здесь, я с тобой, я никуда не уйду.       Чимин не умеет проигрывать. Еще с их первой встречи, когда их совсем мелкими привели в секцию, вгрызался в лед зубами и доказывал, что заслуживает своего места. Тогда они с Чонгуком еще не соперничали. Глупо мечтали, что смогут выступать в паре. Но они выросли, а мир остался таким же.       Чимин обожает побеждать. А Чонгук хочет быть рядом с ним, чего бы ему это ни стоило. Он хочет понимать Чимина, ведь никто другой не осознает всю тяжесть поражения в спорте, кроме как такой же спортсмен. Хочет находить для него правильные слова, стоять рядом с ним на арене и аплодировать ему, когда на его шею будут вешать медаль. Хочет быть первым, кто возьмёт его за руку и вблизи увидит широкую улыбку. Чонгук не стремится к подиуму, хотя и любит преуспевать в любимом деле. Он стремится к Чимину, за чьим талантом и упорством так сложно угнаться.       Чонгук помнит того семилетнего Чимина — маленького, круглолицего, с пухлыми щеками и огромными глазами. Помнит, как он впервые вышел на лед, неуверенно, цепляясь за бортик. Помнит, как другие дети смеялись над ним, говорили, что он слишком маленький, слишком хрупкий, что никогда ничего не добьется.       Чимин доказал, что они ошибались. Доказывал это каждый божий день. Вставал раньше всех, уходил позже всех, повторял элементы до тех пор, пока ноги не отказывались держать. Чонгук видел, как он плакал от боли и усталости. Видел синяки, растяжения, однажды даже перелом. Но Чимин никогда не сдавался.       И где-то по пути они перестали быть просто друзьями. Чонгук не помнит точного момента — может, его и не было. Может, это происходило постепенно, незаметно, как смена времен года. Сначала была дружба, поддержка, здоровое соперничество.       Потом — что-то большее. Взгляды, которые задерживались слишком долго. Прикосновения, которые означали больше, чем просто товарищеские отношения. Слова, которые говорились в темноте раздевалки, когда все остальные уже ушли.       Первый поцелуй был неловким, торопливым, полным страха и отчаяния. Они целовались в подсобке катка, прячась за стопками матов, и Чонгук помнит, как колотилось сердце, как дрожали руки, как Чимин прижимался к нему, словно боялся, что это реальность, ведь раньше осмеливался на подобное только в своих снах.       Это было три года назад. Три года отношений, которые они тщательно скрывали от всех. Три года балансирования между любовью и победой. И Чонгук не знает, как долго еще они смогут так продолжать.       Лед скрипит под лезвием коньков, и Чонгук утягивает Чимина в первый пируэт. Они молчат — а зачем говорить, когда они видят друг друга насквозь? Когда только на льду они умеют выражать свои настоящие чувства.       Движение рождается само собой. Тела пропускают через себя тысячи часов, проведенных на льду. Мышечная память берет верх над эмоциями, и они начинают танцевать без музыки, без хореографии, просто следуя внутреннему ритму, который существует только для них двоих.       Чонгук ведет, и Чимин позволяет. Это само по себе знак доверия, маленькая капитуляция. Чимин никогда не любил, когда им руководят. Всегда хотел контролировать, направлять, быть главным. Даже если не он делает первый шаг, для него важно, чтобы все было с его позволения, после его одобрительного кивка. Но сейчас он следует за Чонгуком, позволяет ему выбирать траекторию, скорость, фигуры. Чимин прикрывает глаза в покорном жесте, показывая, что даже не следит за пространством.       Они скользят по льду, и Чонгук чувствует, как постепенно напряжение покидает тело Чимина. Плечи опускаются, дыхание выравнивается, хватка ладоней становится мягче. Лед делает свое дело. Это их место силы, их убежище, их дом. Здесь они могут быть собой. Могут забыть о судьях, об оценках, о том, кто первый, а кто второй. О том, что завтра их ждет новое выступление в сезоне, где они снова станут претендентами на новую медаль.       Чимин наверняка сможет собраться, отбросить все мысли, что его тревожат, и выступить, как запрограммированный робот. Точные, идеальные па, плавные изгибы, высокие, гибкие прыжки, от одного взгляда на которые не верится, что обычный человек вообще способен достичь подобной грации.       Наверняка Чонгук тоже покажет свою программу в идеальном виде. Но его будет мучить Чимин, его отрешенность, за которой воет ураган, его фигура, будто выкованная из мрамора, в котором скульптор забыл добавить чувств. Неживая, изящная статуя с непробиваемым лицом. А за ней — страдающая плоть, вынужденная принимать ту форму, которую ей задал жестокий хозяин.       Но здесь они просто Чонгук и Чимин. Два человека, которые любят друг друга и лед.       Они не учили ни одну парную программу, но их опыта достаточно, чтобы плавный танец родился сам собой. Чимин хмурит брови, но даёт Чонгуку вести, а Чонгук еле ощутимо сжимает его пальцы, чтобы не переступить черту дозволенного. Разве смеет он указывать чемпиону, что делать?       Но Чимин — не чемпион сейчас. Он всего лишь парень, уставший, разбитый, нуждающийся в утешении. И Чонгук осторожно, бережно дает ему это утешение единственным способом, который знает.       Они выполняют простую связку: дорожка шагов, синхронное вращение, разъезд и снова соединение. Ничего сложного, ничего требующего особой техники. Но в этих простых движениях скрывается та близость, которой им так не хватало последние дни.       Чонгук замечает, как губы Чимина дрогнули. Почти улыбка, едва заметная, но все же. Сердце сжимается от нежности. Он хочет остановиться, обнять его, прижать к себе и не отпускать. Хочет сказать все слова, которые застряли в горле: прости, я люблю тебя, мне плевать на медали, ты важнее всего.       Но он молчит. Потому что Чимин еще не готов их услышать. Потому что слова сейчас могут все разрушить. Поэтому Чонгук говорит движениями, прикосновениями, поступками, взглядами — словами у него не всегда получается.       Где-то очень далеко стихает веселенькая музыка, голоса расходящейся по домам толпы разрезают скользящие шаги, создавая собственную мелодию. Они привыкли к овациям, к шуму, оглушающему эху, которое фонит где-то под крышей огромных спортивных стадионов. Но сейчас, когда все проблемы, обиды и ссоры хочется оставить позади, хрупкое безмолвие кажется спасением.       В этой тишине Чонгук замечает то, что обычно тонет в шуме арены: дыхание Чимина, свист ветра, скрип льда, стук собственного сердца. Он слышит мир вокруг них, но самое главное — он слышит Чимина. Чувствует его. Понимает без слов, что происходит в его душе.       Каток пустеет. Последние посетители уходят, сотрудники начинают выключать гирлянды. Скоро запустят машину, которая выровняет лед, и их попросят покинуть каток. Но пока еще есть время. Драгоценные минуты, которые Чонгук хочет растянуть в годы.       Несмотря на весь ураган, что бушует внутри, Чимин доверяет ему, поэтому прикрывает глаза и отдается моменту. Его утонченная, хрупкая фигура в руках Чонгука ощущается так легко, будто он и не касается его вовсе, но они оба знают — Чонгук поймает.       Обязательно.       И Чонгук ловит его в каждом повороте, в каждом скольжении, в каждом движении. Его руки крепко держат Чимина, направляют, следуют за ним. Он никогда не уронит его. Никогда не предаст это доверие.       Чонгук обхватывает Чимина за талию, поднимает его, и тот вытягивается в воздухе, легкий и невесомый. Момент длится секунду, может, две, но для Чонгука это вечность. Он держит в руках самое драгоценное, что у него есть. Держит и боится дышать, чтобы не разрушить хрупкое перемирие.       Приземление мягкое, плавное. Чимин снова на льду, но не отстраняется. Остается близко, их тела почти соприкасаются. Чонгук чувствует его тепло даже сквозь слой одежды.       Чимин как лед. Он холодный и твёрдый. Непробиваемый. Он стойкий, выдерживает огромные нагрузки. Он так же расходится трещинами, когда давления слишком много. Но затем он собирается, укрепляет себя колючими порывами морозного ветра и снова возвращается на арену.       Чонгук видел эти трещины. Видел, как Чимин ломается, когда думает, что никто не смотрит. Видел слезы, которые он тщательно прячет ото всех. Видел, как он изучает свое отражение в зеркале раздевалки с таким отчаянием, что сердце Чонгука сжималось от боли.       Чимин безжалостно требователен к себе. Каждая ошибка — это катастрофа. Каждое несовершенство — повод для самобичевания. Он загоняет себя до предела, а потом толкает еще дальше. И Чонгук не знает, как остановить это. Как сказать ему, что он уже достаточно хорош, что ему не нужно доказывать свою ценность каждый раз.       Потому что Чимин не поверит. Для него достаточно хорошо — это никогда. Для него есть только идеально или провал.       И Чонгук любит его именно таким — упрямым перфекционистом, бессердечным к себе. Любит и страдает от этого одновременно. Потому что эта же черта, которая делает Чимина великим спортсменом, медленно разрушает его изнутри.       Чимин как лед. Так же быстро тает, если знать, как правильно окутать его теплом. А Чонгук знает.       Он знает, что Чимину нужно время. Нужно пространство, чтобы прожить свои эмоции, принять их, отпустить. Нельзя торопить его. Можно только быть рядом, тихо, ненавязчиво, давая понять: я здесь, когда ты будешь готов.       Чонгук научился этому за годы. Научился читать знаки, понимать невысказанное, чувствовать момент, когда можно приблизиться, а когда лучше отступить. Это было непросто — его собственная натура требовала действия, немедленного разрешения конфликта. Но с Чимином так не работает.       С Чимином нужно терпение. Безграничное, бесконечное терпение.       И Чонгук терпеливо ждет. Скользит по льду, держа Чимина за руку, и ждет, когда тот будет готов оттаять.       Где-то на краю сознания Чонгук слышит объявление по громкоговорителю — десять минут до закрытия. Скоро их попросят уйти. Этот момент закончится, и им придется вернуться в реальный мир, где они соперники, где между ними оценки и места на пьедестале. Та самая золотая медаль, которую Чонгук бросил к ногам любимого, так и не забрав ее.       Но пока еще есть время.       И поэтому когда по громкоговорителю оглашают, что каток закрывается, Чимин сдержанно улыбается и льнет к Чонгуку в объятия на последнем развороте.       Чонгук замирает. Сердце пропускает удар. Чимин в его руках — теплый, живой, настоящий. Прижимается лбом к его плечу, и Чонгук чувствует, как дрожит его тело. Не от холода. От эмоций, которые наконец-то прорываются наружу.       Чонгук обнимает его крепче. Одна рука на талии, другая поднимается к затылку, пальцы зарываются в мягкие волосы. Он наклоняет голову, прижимается щекой к макушке Чимина и закрывает глаза.       — Прости, — шепчет он так тихо, что сам едва слышит. — Прости меня.       Чимин не отвечает. Только сильнее сжимает его гольф в кулаках. Дышит неровно, прерывисто. И Чонгук понимает: он плачет. Беззвучно, почти незаметно, но слезы есть — чувствует, как они просачиваются сквозь ткань на его плече.       Сердце разрывается. Чонгук хочет что-то сказать, утешить, объяснить, но слова застревают в горле. Вместо этого он просто крепко держит Чимина, давая ему выплакаться.       Им не нужно говорить, чтобы понять друг друга. И помириться тоже. Чонгук успел изучить своего парня за долгие годы дружбы, а после и отношений. И умеет держать нужную температуру, чтобы Чимин становился ледяным только на арене. А рядом с ним — всегда мягким и улыбчивым, что бы ни случилось.       Они стоят на пустом катке, обнявшись, и мир вокруг медленно исчезает. Гаснут огни, выключается музыка, остается только тишина и они вдвоем.       Чонгук знает: впереди еще много трудностей. Соревнования не закончились. Давление не исчезнет. Им предстоит снова выйти на лед в качестве соперников, снова бороться за каждый балл, каждое место.       Но сейчас, в этот момент, все не важно.       Важно только то, что Чимин в его руках. Что он позволил Чонгуку обнять себя, утешить, быть рядом.       И Чонгук обещает себе: что бы ни случилось дальше, он никогда больше не скажет ничего, что может ранить Чимина. Никогда не позволит соперничеству встать между ними. Потому что медали — это металл и лента. А Чимин — это его жизнь.       — Эй там! Мы сейчас закроемся! — предупреждает мужской голос.       Чонгук приоткрывает глаза и кивает мужчине, чтобы дал еще минутку.       — Пойдем домой? — тихо спрашивает он, не разжимая объятий.       Чимин кивает, не поднимая головы. Его пальцы все еще сжимают гольф Чонгука, боясь отпустить.       — Пойдем, — наконец шепчет он хрипло. — Только… я хотел… Можно?       — Можно, — Чонгук улыбается, целует его в макушку. — Все, что попросишь.       Чимин протирает покрасневшие, мокрые глаза и нащупывает что-то в кармане брюк. Чонгук хмурится, сдерживаясь, чтобы не заглянуть ему за спину, и терпеливо ждет, когда чужие руки наконец-то покажут таинственный предмет.       Чимин кусает нижнюю губу, до побеления сжимая ее зубами. И подтягивает к груди кулак, из которого выглядывает кончик голубой ленты. Чонгук сглатывает.       — Я тогда не сказал тебе… — тихо начинает он. Чимин расправляет ленту, протирает золотую медаль руками. — Ты молодец. Ты победил заслуженно. Ты очень много тренировался, столько времени убил на свою программу, отработал ее до идеала…       Слова даются ему тяжело. Он точно готовился, подбирал каждое предложение, чтобы расставить их в правильном порядке. Для Чимина важно совершенство даже в таких вещах.       Чимин чуть вытягивается вверх и надевает медаль на чужую шею. Чонгук склоняет голову, прикрывая глаза, как если бы прекрасная королева посвятила его в рыцари.       — Я должен был поздравить тебя, а не… Не так, как я… — он вздыхает, сглатывая болезненный ком в горле, что сдавливает голосовые связки и заставляет лицо неметь.       — Поздравляю, — холодно произнес Чимин, не смотря на Чонгука. Его глаза все еще прикованы к табло с баллами, поза скованная, закрытая. Он не принимал никого в свое пространство. На шее висела серебряная медаль, но он стыдливо прятал ее за сложенными на груди руками. — Не зря тренировался.       Чонгук еще никогда не слышал в свою сторону такого тона. Чимин умел поддерживать, оказывался рядом, если у Чонгука что-то не получалось. Но еще никогда он не был в той ситуации, когда нужно хвалить. А для Чонгука это была первая победа в одном сезоне с Чимином. Он долго к этому шел, гнался за ним, старался, выматывал себя до седьмого пота, чтобы быть равным ему. Хотел увидеть гордость в его прекрасных глазах.       А оказалось, Чимину ничего из этого не нужно. Он хотел рядом с собой того, кто всегда будет хуже, только бы им восхищались, принимали его за идола. Лучшего. Талантливого. Того, кому завидуют. А не наоборот.       — Я… Я же не специально… — растерянно пробормотал Чонгук, не зная, за что оправдывается. Он же… Заслуженно, разве нет?       — Конечно, — хмыкнул Чимин. — Ты всегда так говоришь. Хотя прекрасно понимаешь, как для меня важны эти баллы.       Чонгук понимал. Как никто другой. Но почему ему так больно и плохо от чужих слов? Почему в груди все разрывается в клочья? Почему на глаза наворачиваются слезы?       — И ты не должен извиняться, ты ни в чем не виноват, я понимаю… Я даже не на тебя злюсь, я просто… Прости… — Чимин прикрывает лицо руками, надеясь справиться с эмоциями, но их уже слишком много. Чонгуку больно вот так просто смотреть, хочется обнять, успокоить, прижать к себе, но Чимин настойчиво вытягивает руку вперед, не давая приблизиться, и продолжает: — Я только хотел сказать, что… Я поступил ужасно, поставив свою неудачу выше твоей победы. Ты всегда жертвуешь чем-то ради меня, находишь нужные слова, первым идешь на уступки, извиняешься, а я…       — Ты же выступал после меня. Ты знал, что я уже не буду первым. Так зачем ты…? Признайся, ты просто воспользовался ситуацией?       — Ты действительно думаешь, что я мог так с тобой поступить? Я просто хорошо выступил.       — Хм, не замечал раньше за тобой такого рвения. Захотел моей славы?       В наступившей паузе слишком много недосказанностей. Чонгук мотает головой, чтобы Чимин не думал ни о чем лишнем. За «а я» может быть все что угодно. Зная Чимина — самые грубые высказывания к собственной персоне. А Чонгук этого не позволит.       Чимин судорожно выдыхает, оставляя пустоту в легких, из-за чего голос ломается и превращается в сорванный шепот.       — Я люблю тебя и не хочу тебя потерять. Потому что ты все, что у меня есть. А эти победы… Без тебя рядом — рядом со мной на арене — они ничего не значат.       Чонгук поджимает губы, чувствуя, как дрожит подбородок. На заднюю часть шеи приятно давит лента от тяжести медали, но тепло, разливающееся в груди, исходит не от соприкосновения с металлом. Чимин такой хрупкий, такой искренний и открытый сейчас, каким никогда раньше не был. Не показывал даже Чонгуку эту свою сторону, когда он готов рассыпаться на осколки от одного легкого прикосновения.       Чимин все давил и давил, не замечая, что уже давно переступил черту дозволенного. Растерянность и вина в Чонгуке постепенно перерастала в ярость, от которой вскипала кровь в венах. Не удивительно, что он не выдержал.       — Ты только и думаешь, что о себе! И я устал это терпеть! Устал быть вечно виноватым в твоих глазах, устал отказываться от своих успехов только потому что твое эго настолько хрупкое, что трещит по швам! Я все время пытаюсь нас сохранить, а ты только топишь!       Кажется, что Чонгуку совсем не важно, что только что произнесли мягкие, искусанные губы. Ему хочется только стереть крошечные капли слез с покрасневших от холода щек, прижать Чимина к своей груди и подарить столько тепла, чтобы его любимый и самый дорогой ему человек больше никогда так не думал.       — Я люблю тебя, — снова признается Чимин, протирая слипшиеся ресницы. — И то, что именно ты мой главный соперник. Что ты талантливый и сильный, что ты не даешь мне расслабиться, и мне только больше хочется работать над собой. Да, я завидую тебе. Тому, как усердно ты работаешь, как много вкладываешь, сколько в тебе силы. Я завидую, потому что знаю, что рано или поздно ты превзойдешь меня. Я боюсь, что уже я буду смотреть на тебя со второго места и думать… Что больше я недостаточно хорош для тебя. Но… ты задаешь мне планку, и поэтому… Я хочу, чтобы ты тоже побеждал. Хочу быть для тебя тем, кого ты первым обнимешь, когда на тебя наденут медаль. Хочу понимать тебя, ведь никто другой не сможет так же, как я. Хочу танцевать с тобой на льду, чувствовать твои руки и знать, что ты поймаешь. Хочу утешать и поддерживать, если сделаешь ошибку. Хочу хвалить за успехи.       Чонгук не перебивает, прекрасно зная, что Чимину сложно приходится со всеми эмоциями. Он любит нежность, но не любит, когда его жалеют. Поэтому Чонгук смотрит на него преданным щенком, медленно моргает, удерживаясь от слез, и сжимает руки в плотный замок за спиной, растирая пальцы, чтобы возвращать себя в реальность.       — Я не всегда могу быть хорошим парнем для тебя. Я знаю, что тебе тяжело. Что ты стараешься изо всех сил. И поэтому я… Я не могу и не хочу быть тем, кто все разрушит. Я стану лучше. Я буду внимательнее, терпеливее, я… Я научусь проигрывать с достоинством, потому что… Твоя победа — не мое поражение. И я хочу, чтобы это всегда было так.       Чонгук не верит, что это происходит. Что Чимин, который прежде ни за что бы не признал, что в этом мире есть нечто более значимое, чем рекорды, аплодисменты и звание победителя, просит прощения и превозносит Чонгука. Ставит его даже не на равных с медалями, кубками и титулами, а выше, оставляя все заслуги, всю свою карьеру, в которую он вложил себя до последней капли, где-то позади. Чонгуку хочется возразить, хотя еще несколько дней назад принял бы такую пламенную речь с надменной улыбкой. Но сейчас…       — Я… — Чонгук опускает взгляд, не в силах поднять его. Ему больно от того, что он собирается сказать, но смолчать он не может. Чимин ему важнее. Именно его Чимин, его оригинал со всеми его изъянами и красотами. — Я не хочу так.       У Чимина округляются глаза. Он вскидывает голову, тянется к Чонгуку, не понимая, когда успел сказать что-то не то. Однако прикосновения не следует. Чимин поджимает губы и опускает руки по швам, смиренно ожидая приговора. На нем будто снова растет ледяная броня, готовая в любой момент обжечь холодом и выпустить шипы, если его хоть как-то попытаются задеть.

Ты такой эгоистичный, боже

Я не понимаю, как вообще мог найти в тебе что-то хорошее

А я не понимаю, как я не разглядел в тебе завистливого неумеху Ты никогда не станешь таким, как я Хватит уже рваться Мучить меня и себя Хватит всего этого Я устал

А я не устал???

Не устал от тебя, Чимин???

Или ты думаешь, что весь такой идеальный?

А я тебе скажу — нет

Ты худший человек из всех, кого я знал

Ты не умеешь принимать успехи других

Тебе важен только ты сам

Я даже не уверен, любишь ли ты меня или мою поддержку

      Но Чонгук больше не посмеет. Они перебили несколько наборов посуды, расходились, сходились, разъезжались по разным квартирам, сбегали ночами под холодный снег, только бы оказаться подальше. У них было много ссор, которые, казалось, могли их разрушить. Но они находили способ, как все вернуть. Чонгук находил. Потому что без него Чимин не будет прежним и не станет чемпионом. А Чонгук без него… будет никем.

Я не хочу больше писать и говорить такое

Ты самое дорогое, что у меня есть

Ты даже не представляешь, как мне больно перечитывать наши ссоры

Пожалуйста Вернись Я не хочу так больше Не хочу быть без тебя Я не выдержу, если не увижу тебя       Чонгук не посмеет его обидеть и разочаровать, потому что не выносит смотреть, как Чимин страдает, и делать вид, что его это никак не трогает. А у него сердце разрывается от вида слез на мягких, пунцовых щеках, которые Чимин постоянно трет, только бы скрыть вырвавшиеся эмоции. Он будто сквозь себя пропускает всю боль Чимина, когда тот смотрит на него пустым, безразличным взглядом, за которым кроются все самые ужасные мысли, чьи острые иглы направлены далеко не на Чонгука.       Чонгук не посмеет его обидеть, потому что иначе Чимин снова будет терзать и ненавидеть себя, требовать от себя недостижимой безупречности не только во время выступлений, но и рядом с Чонгуком. Он захочет быть эталонным парнем: с образцовыми свиданиями, словно слизанными со страниц мыльных романов, с самых вкусными поцелуями, с самым чувственным сексом, с жертвенностью, на которую он не способен, но заставит себя, если потребуется, и то, что несвойственно его природе, — с уступками. Он не завершит прыжок, приземлится с ошибкой — потеряет баллы и вручит Чонгуку первое место, только бы он был счастлив.       А Чонгук не будет. Не так.       — Как раз таки потому что я понимаю тебя лучше всех, я знаю, почему для тебя так важна победа, — Чонгук впивается ногтями в ладони, когда сжимает их в кулаки до побелевших костяшек. — Я разозлился, хотя должен был поддержать тебя. Должен был быть понимающим, как и обещал.       Чонгук поддевает напряженное, тонкое запястье. Чимин не сопротивляется, но и не льнет ближе. На его лице застыло непонимание и растерянность.       — Я хочу, чтобы ты побеждал. Всегда. Хочу, чтобы тебя признали лучшим, ведь так и есть. Хочу, чтобы ты оставался собой. Таким же амбициозным, уверенным, талантливым фигуристом, который идет к своей цели несмотря ни на что. Только так я могу становиться лучше, гнаться за тобой, брать с тебя пример. Ты идеал, которым я хочу быть, но мне многого не хватает. А ты… ты совершенство… Ты мой кумир. И я… Хотел, чтобы ты гордился мной. Хотел быть достойным тебя. Думал, что эта чертова медаль… Сделает меня хоть на шаг ближе к тебе, потому что…       Ему не дают закончить. Чимин подскакивает ближе, приподнимается на носках, вытягиваясь выше, и прижимается к губам Чонгука. Они оба чувствуют соленый привкус, холод кожи щек и жар искусанных губ, которые жгут от настойчивых прикосновений и слез. Поцелуй выходит мучительным, но ни один не отстраняется. Чонгук задерживает дыхание с громким, резким вдохом, как если бы его толкнули в воду и оставалось только несколько секунд перед погружением.       Чимин не жалеет ни его, ни себя. Целует, целует; обнимает за шею, позволяет разместить руки на пояснице и прижать ближе, сдавленно хнычет, жмурясь, чтобы не допустить новых слез, и практически задыхается. Он дрожит — Чонгук чувствует это по мелкой вибрации, когда его ребра расходятся от быстрых вдохов. Чимин хочет большего, требует внимания к себе, показывает, насколько он отчаянно пытается отвечать, быть активным участником, инициатором. Хотя ему это совершенно не свойственно, но уже в этом поцелуе он показывает, что готов что-то менять. Надеется, что сможет.       Чимин целует так, будто завтра они уже не встретятся. Чонгука это заставляет думать о прошедших трех днях, когда они игнорировали существование друг друга из-за обид, и о том, что если бы не его первый шаг, эти дни могли бы стать вечностью. Удушающей, безграничной, наполненной воспоминаниями. И он бы никогда больше не испил этих сладких губ, не окунулся в запах его тела, не обнял его за плечи, прижав к себе. Не станцевал бы с ним еще один танец на льду и не стал бы для него тем, кто после броска обязательно поймает.       Чонгук заставляет себя дышать. Держится ровно, чтобы они оба, истощенные и разбитые, не свалились на обжигающий, твердый лед. Обнимает Чимина, гладит его тонкую фигуру большими пальцами, чтобы хоть немного успокоить нарастающий плач.       Чимин сильный. Но ему тоже нужно пространство, чтобы выразить свою слабость, чего он не умеет делать правильно. Чонгук не давит, не напирает, не акцентирует внимание, потому что так Чимин будет чувствовать себя в безопасности рядом с ним. От повышающейся температуры он тает, растекаясь слезами в его руках, тянется к нему, молит о близости, хотя и не произносит и слова.       Чимин хочет быть тем, кто поведет их. Думает, что так нужно. Что Чонгуку это важно. Но Чонгуку важен только Чимин, каким бы он ни был. А все остальное он сделает сам.       — Прости, — Чимин хватает опухшими губами морозный воздух, выдыхая облако пара. — Я горжусь тобой. Я все время смотрел запись… Ты так хорошо справился… Ты был великолепен, а я… А я… Я… Боже…       — Все в порядке, — шепчет Чонгук, сцеловывая влажные дорожки. Но сердце делает кульбит от осознания — Чимин пересматривал его выступление. А он так делает только со своими кумирами.       Чимин прикрывает глаза, судорожно выдыхает, и ласковым котом подставляется под жар мягких губ. Постепенно он расслабляется, превращается в ароматный, до головокружения сладкий мед, что стекает по пальцам и липнет к коже. Он любвеобильный, покладистый, улыбчивый и милый парень. Но только в определенных условиях.       Наконец-то Чонгук нашел правильную температуру, выраженную в градусах Цельсия.       Какое-то время они еще стоят на льду, который был свидетелем их взлетов и падений, их побед и поражений, их любви. Стоят и просто дышат в унисон, позволяя тишине залечить раны, которые они нанесли друг другу. Времени у них немного, когда их снова окликнут и уже настойчиво попросят уйти, но достаточно, чтобы насытиться моментом, наполнить жарким дыханием друг друга легкие, чтобы было не так холодно. Чтобы лед между ними наконец-то растаял.

❄️❄️❄️❄️❄️

      — Representing USA, please welcome Jake Silwan. Free skating.       Чимин подхватывает его пальцы под ограждением арены, пряча от трибун нежное прикосновение. Они в перчатках, Чонгук даже не до конца понимает, пока не чувствует давления большого пальца на тыльную сторону ладони.       Он вздрагивает. Не хочет скрывать, что нервничает. Он всегда испытывает трепет и жуткий тремор, перед тем как выйти на лед. Первый шаг всегда сопровождается головокружением, колотящимся в груди сердцем и подгибающимися коленями. Чонгук не умеет правильно справляться с этим. Но как только слышит первые ноты музыки, его накрывает чувство безысходности, когда уровень стресса подскакивает до пика, и мозг как-то сам собирается. Будто он отстраняется, а в реальности остается только его тело.       Чимин же не так. Он собран всегда. Он абстрагируется, переключается из одного режима в другой и скользит по льду с первых шагов, будто не оставил только что за спиной целую бурю. Он балансирует на краю, пока земля осыпается.       Чонгук завидует ему. Хотелось бы так же. Но пока что он просто обычный Чонгук.       — Ты следующий, — тихо говорит Чимин.       Чонгук знает. Ох, конечно же, он помнит. Он подскакивает на месте каждый раз, когда ведущие оглашает следующего фигуриста, ожидая своего имени, как смертного приговора, пока Чимин с холодным, отрешенным лицом смиряет всех выступающих презрительным взглядом. И не удивительно, ни один из них ему не ровня — ему нечего волноваться за свой успех. Хотя… Наверняка будь даже хоть кто-то и близко таким же умелым и талантливым, Чимин не выдал бы своего напряжения.       — Перестань, — спокойно произносит Чимин. В его голосе нет нажима, но он какой-то бескомпромиссный, даже безразличный. Будто он уже знает, чем все закончится, и не собирается показывать излишние эмоции.       Сегодня Чонгук чувствует еще больше груза ответственности. Во время репетиций он совершенно случайно смог крайне чисто сделать каскад четверной — тройной тулуп, и тренер предложил добавить элемент в новое выступление. Чонгук от радости согласился, но чем ближе подступала дата соревнований, тем больше он убеждал себя, что это было всего лишь везение. Что в самый ответственный момент он ошибется, и это только ухудшит его результат.       Лучше бы они ничего не меняли. Лучше бы оставили программу, как есть. Лучше бы он не пытался прыгнуть выше головы. Зачем он вообще…?       — Я вижу, о чем ты там думаешь. И прошу тебя прекратить, — шипит на него Чимин, сильнее сжимая ладонь. Он не приносит боли, даже дискомфорта нет. Он просто делает прикосновение ощутимей, заметней. Чтобы Чонгук обратил на него внимание.       — Прости, я просто… — громкий выдох. Фух, его сейчас стошнит или того хуже… — Я просто… Не буду прыгать, и все. Риск не оправдан.       Конечно же, нет. Ему следует удержаться в рейтинге, а не закопать себя еще ниже, если он хочет хорошо закончить этот сезон.       — Ты прыгнешь, — в этот раз уже звучит угрожающе.       Чонгук опускает на него удивленный взгляд. С каких это пор Чимина так волнует его программа?       Чимин поднимает глаза. Руки не расцепляет. У любого другого рядом с Чимином кровь стынет в жилах, но только не у Чонгука.       Чонгук рассматривает его и не верит, что его парень, его будущий чемпион, настолько красивый. Ему так идет черный костюм, подведенные темным веки с черничного цвета блестками, длинные блондинистые волосы, уложенные назад. Он суровый, но в то же время очаровательный. Только Чонгук может узнать эту его сторону, потому что помнит, как еще утром этот же Чимин жался к его горячему боку и закидывал замерзшие пятки на его ноги.       — Ты прыгнешь, иначе даже не надейся, что я позволю поцеловать себя всю следующую неделю. О большем не думай месяц.       У Чонгука глаза превращаются в блюдца.       — Чего…? Поче…       — Потому что, Чон Чонгук, — Чимин практически рычит, полноценно оборачиваясь к нему. — Ты убивался на тренировках не для того, чтобы сейчас поджать хвост и струсить. Ты выйдешь к судьям и покажешь все, что умеешь и не умеешь. Ты меня понял?       Чонгук не понимает. Это его так… Поддерживают?       Он хмурится, думает, что на это ответить. Но выходит только растерянное «э-э».       Чимин выглядит грозным и раздраженным, когда снова говорит:       — Я знаю, что у тебя все получится. Ты обязательно справишься. — Чимин переплетает их пальцы, крепко сжимая. Чонгук замирает, разглядывая их сцепленные руки. В груди разливается тепло, застилающее тревогу, как если бы Чимин обнял и обдал его кожу в плотно прилегающем костюме своим горячим дыханием. — Не смей мне поддаваться. Мне нужен настоящий соперник, а не эти…       Чимин кивает в сторону фигуриста на арене и возвращает свое холодное, режущее внимание бедному пареньку. Тот явно чувствует, что по его спине ножом полосуют чьи-то конкретные глаза, и весь напрягается, еще сильнее выравниваясь до боли в выступающих лопатках.       Чонгук поджимает губы. Кусает нижнюю до побеления. Подбородок бесконтрольно дрожит. Он цепляется за руку Чимина, как за спасательный круг, иначе просто утонет.       В какой-то момент Чимин замечает, что Чонгук упорно молчит и вообще затих. Он бросает взгляд на него, и ловит блеск влаги в стеклянных глазах. Чимин ощутимо теряется, оглядывается по сторонам, боясь, что уже нашлись те, кто обратил на них внимание, и настойчиво требует:       — Не реви.       Чонгук часто кивает.       — Не реву.       Его голос подскакивает, слова прерывает шмыганье носом. Он определенно уже ревет. Потому что Чимин… Его Чимин, который раньше никогда… Поддерживает его…       Чонгук опускает голову, чтобы Чимин не ругался и не злился на его сопливость еще больше. Но вдруг он слышит тихий цок языком и ощущается, что его тянут куда-то в сторону от ограждения. Они отходят в тень под трибунами, и Чимин приподнимается на носки коньков, чтобы перчатками стереть капельки слез с покрасневших щек.       — Успокойся, а то испортишь макияж прямо перед выходом, — тихо шепчет, после чего подзывает их тренера и просит принести спонж. Тот суетится в поисках косметички, снова оставляя их вдвоем на какие-то секунды. Музыка из колонок доходит до финальных аккордов, у Чонгука совсем мало времени, а он тут развел непонятно что.       — Прости…       Чимин забирает у тренера косметичку и поправляет смазанную подводку.       — Если будешь устраивать истерики каждый раз, когда я пытаюсь быть хорошим парнем, я вернусь к старым методам. — Чимин снова пытается угрожать и быть серьезным, но это получается намного хуже, ведь он, такой милый и внимательный к нему, стоит на носочках, и водит карандашом по его векам.       В Чонгуке что-то тает. Он превращается в бесформенную жижу, не чувствует конечностей от переполняющего счастья. Ему уже все равно на тикающее время. Все равно на судей, на баллы, на результат, на рейтинг. Он просто хочет заморозить это мгновение, чтобы еще немного насладиться этим моментом.       — Я люблю тебя, — смущенно бубнит он, надеясь, что сосредоточенный на своем деле Чимин пропустит признание мимо ушей.       Но тот замирает, встречаясь с ним взглядом. Затем оценивающе осматривает, убирает карандаш в косметичку и сухо, насколько это у него сейчас получается, говорит:       — Если заставишь меня попотеть, чтобы обогнать тебя, услышишь от меня то же самое. Тебе ясно?       Чонгук активно закивал. Господи, что этот парень делает с ним сегодня? Он же так откинется быстрее, чем окажется на льду!       Арена за спиной взрывается овациями, когда выступление американца подходит к концу. У них осталось совсем мало времени, которые Чонгук тратит на быструю, формальную разминку и устное повторение программы с тренером. Чимин стоит в стороне, молча наблюдая за ним и больше не отвлекая.       На лёд Чонгук выходит со странным, до этого не испытанным ощущением азарта. Он чувствует, как все внутри бурлит, как по коже пробегают покалывающие волны, заставляя его слишком хорошо чувствовать каждую клетку, каждый миллиметр своего тела.       Чимин остается все на том же месте, когда Чонгук начинает. Смотрит все время, не отрываясь и будто бы не моргая. Следит за каждым движением и прыжком, дотошнее тренера.       Но Чонгука это не сбивает. Кажется, только придает сил. Потому что когда они ловят взгляды друг друга, Чонгук осознает: Чимин злится, завидует его идеальному исполнению, хотя внешне остается все таким же каменным, непробиваемым. Сильным.       На свою программу он выйдет заведенным, способным на безумие, только бы превзойти своего главного и единственного соперника. А затем, уже вечером, Чонгук, как и было обещано, в награду за собственные старания услышит теплое, сдержанное и до красных щек смущенное «я тебя тоже».

❄️❄️❄️❄️❄️