Ракушки

«Чем страсть сильнее, тем печальнее бывает у неё конец.»

Уильям Шекспир

—⁠☆—

В гостиной было тихо — до появления шумного Шерлока. В руках у него был букет из лилий, предназначенный, разумеется, для Уильяма. Тот, скорее всего, убирается в квартире — несмотря на то, что Шерлок просил его побольше отдыхать. Уильям всё-таки удивительный человек. Отказываясь от отдыха, он не жалел своих сил, наоборот, казалось, что каждая минута для него была слишком ценна, чтобы тратить её впустую. «Цени мгновения, которые можно потратить на то, что делает тебя живым», — будто шептал он самому себе. Может, где-то глубоко в себе он догадывался, что впереди будет момент, когда всё это трудолюбие, эта энергия, которую он так щедро дарил, обретёт особый смысл. Каждым действием словно готовясь к чему-то, чего никто больше не замечал, и в этом тихом, почти незаметном стремлении было что-то странно предвидящее, что-то, что мы только сможем понять позже. — Лиам! Я дома! — крикнул Шерлок, поспешно снимая пальто и на ходу сбрасывая обувь. Уильям выглянул из гостиной и быстрее направился навстречу. — Шерли, — произнёс Уильям почти шёпотом, и в этом коротком слове звучала вся его радость. — Это тебе, — сказал Шерлок, протягивая букет и преодолевая последние шаги, что их разделяли. Уильям улыбнулся, принял цветы и, не сдержавшись, одарил Шерлока поцелуем. Они существовали словно попав в притяжение друг друга — замкнутые в собственном мире, где не было ничего лишнего, никто не мешал и время растворялось между ними. Шерлок подходил Уильяму так естественно, будто был создан именно для него, и тогда же как Уильям был тем единственным, кто мог понять Шерлока без слов. Их связь была точной, как выверенный механизм, и одновременно хрупкой, как тончайшее стекло. Но чем сильнее вспыхивает страсть, тем глубже зияет пустота после её угасания. Великая близость часто рождает великую потерю — будто за возможность коснуться абсолютного приходится платить неизбежным расставанием. И чем ярче они горели друг для друга, тем темнее становилась тень, остающаяся позади. — Шерли, мне хочется гранат, — произнёс Уильям, рассеянно перебирая в пальцах книгу, словно выуживая из неё забытые смыслы. — Понял, — отозвался Шерлок и направился на кухню. Там, после недолгой, но решительной битвы с атакующим гранатом, противник был искусно расчленён; рубиновые его крупицы торжественно водворены в тарелку, будто драгоценные осколки восточного реликта. Шерлок принёс тарелку Уильяму, стремглав метнулся за ложкой и, вернувшись, устроился рядом. И так они вдвоём, предавались поеданию граната, словно это был их маленький заговор против будничности. –★– Холодный бриз обволакивающий тело, капли волн касающиеся обуви, запах соли и шорох песка под ногами наполняют пространство ощущением покоя, которого так не хватает. Мне вдруг пришла в голову, неуместная мысль, что все люди на самую малость, как прилив — приходят и уходят, оставляя на песке следы, которые стирает время. Они шли вдоль кромки песка и океана. Шерлок был очарован ракушками и подбирал исключительно те, которые считал красивыми и цельными, предварительно советуясь с Уильямом. Если тот задумывался над ответом более чем на восемь секунд, Шерлок просто выкидывал невиновные ракушки. Уильям не раз отчитал его, и вообще, начал говорить, что все они прекрасны. Не любитель ракушек над которыми пришлось задуматься — Шерлок — был слегка недоволен, но, винить Уильяма не за что — ведь он действительно считал, что все они прекрасны. Несмотря на всю эту неразбериху с раковинами — теми же ракушками — они отлично проводили время. Особенно здесь понравилось Уильяму: тишина и шум волн безумно расслабляли, а пасмурная погода придавала звукам особое, гармоничное сочетание. — Лиам, — сказал Шерлок мягко, — тебе ведь понравилось? — Мгм, — кивнул тот. — Очень. — Рад это слышать. — Шерлок улыбнулся и на секунду задержал взгляд на нём. Они шли, держась за руки, молча ещё какое то время. Улыбаясь и наслаждаясь видом. Потом Шерлок вдруг, стиснув руку Уильяма, заговорил: — Пообещаешь, что мы сюда ещё вернёмся вместе? Уильям взглянул на него — с лёгкой грустью, в глазах же, считался страх — и улыбнулся. — Обещаю. Обещание — вещь сложная. Порой, трудно его сдержать, даже когда очень хочется. Иногда не силы мешают, а время: оно меняет всё, как ветер меняет направление пламени. И тогда слово, данное когда-то искренне, становится тяжестью. –★– Это произошло раньше, чем ожидалось. Как правило, в будние дни больница может располагать своеобразной благоприятностью, но не всегда. Шерлок сидел у кровати, из последних сил сдерживая слёзы. Всё происходящее успело изрядно его измучить, если не сказать — измотать до основания. Уильям, будто пытаясь удержать его от внутреннего падения, мягко перебирал его волосы, стараясь хоть как-то успокоить. Что же так невыносимо тревожило Шерлока? Ответ очень прост: время. Его стремительное истечение. Недосказанности, тревожно размахивающие руками врачи, грядущая, неотвратимая потеря. И ещё, его собственная беспомощность. В этой реальности он не мог ничем помочь Уильяму, не мог отвести беду, не мог торговаться с судьбой. Они знали, что это случится. И вот оно происходило: прогрессирующая болезнь медленно, но уверенно отнимала молодую, светлую, почти сияющую жизнь. Уильям лишь грустно улыбался, тщательно пряча боль за тихой обречённостью. Шерлок не хотел плакать. Нет. Скорее, он не хотел позволить себе рухнуть перед Уильямом, не хотел разрывать рану ещё сильнее. Скрипка, лежащая рядом, наконец обрела своё предназначение, ибо уильямовское: «Шерли… сыграешь? Мне бы очень хотелось послушать», — прозвучало мягко, но неотвратимо, словно просьба, от которой невозможно уклониться. Шерлок взял инструмент, прижал к плечу и начал играть. Уильям слушал и впитывал каждую ноту, словно последний свет уходящего дня. В этот момент, казалось, ничто больше не могло существовать, кроме них. —★— Трудно поверит в смерть любимого человека — трудно принять саму идею, что вчерашнее дыхание рядом теперь растворилось в безвозвратности. Кто-то может безпрерывно плакать, пытаясь восполнить своим отчаянием зияющую пустоту мира. Кто-то, напротив, не веря в потерю, не пророняет ни слезы. Впрочем, Шерлок кажется, оказался сразу в двух состояниях. Он не верил — не верил, что Уильяма больше нет рядом. Но при этом слёзы лились непрерывно, будто тело знало то, что разум всё ещё отказывался признать. Цветы у надгробья были заменены, ибо старые уже почти завяли. Всё это нервировало его: это тихое, ритуальное действие, повторяющееся, неизбежное, подчёркивало необратимость утраты куда сильнее, чем любые слова. Только, шум волн, мог вернуть толику сознания в реальность. Море аккуратно подбирало его рассыпавшееся сознание и складывало обратно. Можно сохранить память о человеке с помощью вещи, в которой словно запечатлён отблеск его присутствия. Не то чтобы возможно забыть этого человека, нет, память о нём вплетена в саму ткань бытия, но вещь служит тихим маяком среди зыбкой повседневности. Браслетик из ракушек сопровождал Шерлока повсюду, словно ниточка, связывающая его с утраченной частью собственной души. Он сделал его сам — кропотливо, этак молитвенно — из тех самых ракушек, что когда-то собирал вместе с Уильямом на ветреном берегу. В каждой ракушке остался отпечаток их короткого счастья, солёное дыхание моря, ставшее свидетелем того, что уже нельзя вернуть. И теперь, когда пальцы касаются браслета, мир будто на мгновение перестаёт распадаться.