Связанные кисти

Весна в Сеуле начинается не с цветения, а с ожидания. Город будто затаил дыхание между серыми днями зимы и первыми лучами, способными растопить лёд на карнизах. Воздух в это мартовское утро ни тёплый, ни холодный, насыщенный влагой, выхлопами, ароматом утреннего кофе из палаток у станций метро и тихим гулом миллионов шагов, спешащих куда-то, будто от самого себя. В университете же весна ощущалась иначе: через сквозняки в старых коридорах, через запах книг и потёртой кожи, через тревожное биение сердец студентов, которые ещё не сдали зимнюю сессию, но уже чувствуют, как за окнами аудиторий мир обновляется без их разрешения. Ким Тэхён вошёл в здание факультета гуманитарных наук, на семь минут позже начала лекции по курсу «Современные культурные дискурсы». Он не спешил. Он никогда не спешил, не из лени, а из убеждённой уверенности, что мир подождёт. Его кремовое пальто, слегка приоткрытое на груди, обнажало розовую шёлковую рубашку с расстёгнутыми двумя пуговицами. Волосы — светлые, мягкие, с естественной волной падали на лоб, не скрывая глаз: больших, чуть раскосых, цвета тёплого янтаря, в которых в этот момент читалась лёгкая раздражённость и сдержанное вызывающее любопытство. Он держал в руке кожаную папку, украшенную выжженным узором в виде лилии, и чашку кофе из любимой кофейни у университетских ворот — без молока, с двумя ложками сахара, как он любил. От него исходил лёгкий запах, не навязчивый, но такой, что прохожие невольно оборачивались. Это был аромат цеструма, сладкий, цветочный, с нотками только что скошенной травы и капли мёда, будто он вышел не из подвала студии, где провёл ночь над новой серией эскизов, а из сада, окутанного лунным светом. Запах сильного омеги.  Он поднялся по лестнице на второй этаж, минуя студентов, которые уже спешили на следующие пары, и остановился у двери 207. Слышался голос профессора Чо — спокойный, размеренный, с лёгкой хрипотцой человека, который всю жизнь читал лекции про постмодернизм и устал от этого. Тэхён глубоко вдохнул, пригладил волосы тыльной стороной ладони и, не стучась, открыл дверь. Все взгляды повернулись к нему. Он не смутился. Напротив чуть приподнял подбородок, будто говоря: «Да, я опоздал. И что?» — А, мистер Ким, — произнёс профессор без упрёка, скорее с усталой улыбкой. — Мы вас ждали. Проходите, занятие уже в разгаре. Тэхён поклонился и прошёл к свободному месту в третьем ряду у окна, по пути кивнув Чимину, который сидел чуть дальше с блокнотом в руках и еле заметной улыбкой на губах. Чимин его второе я, его зеркало, его друг с тех пор, как они впервые подрались в детском саду за последнюю кисточку с мягкой щетиной. Тоже омега, но совсем иной: более мягкий, но с теми же искрами внутри, что и у Тэхёна. Только Чимин умел прятать их за улыбкой, а Тэхён предпочитал бросать вызов всему миру открыто. Он опустился на стул, поставил кофе на край парты и достал ручку. В этот момент профессор Чо обратился к кому-то у доски: — Продолжайте, мистер Чон. И Тэхён замер. У доски стоял Чон Чонгук.  Он был одет в чёрную худи с надписью факультета спортивной медицины, руки сложены на груди, плечи широкие, спина прямая. Волосы — тёмные, чуть длиннее обычного для бойца, они слегка закрывали лоб, но не мешали взгляду: спокойному, проницательному, почти безэмоциональному. На левой брови серебряный пирсинг, на нижней губе тонкое кольцо, которое едва уловимо блестело при свете люминесцентных ламп. Рукав худи был закатан до локтя, обнажая часть татуированной кожи, виднелись только: череп с лавровым венцом, змея, обвивающая предплечье, латинская надпись, которую Тэхён однажды прочитал в интернете и с тех пор не мог забыть: «Volenti non fit iniuria» «Добровольно согласившемуся не причиняется вред». От него исходил тяжёлый запах, смесь кедровой сосны, чёрного перца и тёплого дыма, будто он только что вышел из леса после ночи у костра. Доминантный, но не угрожающий. Уравновешенный, глубокий, почти гипнотический. Тот, что не требует внимания, но заставляет обращать на себя его. — …и именно поэтому, — продолжал Чонгук, не повышая голоса, — уровень кортизола у спортсменов в стрессовых ситуациях не всегда коррелирует с физической нагрузкой. Иногда достаточно одного взгляда тренера, чтобы сердце начало биться в два раза быстрее. Тэхён скрипнул зубами. Он ненавидел, как Чонгук говорил. Спокойно. Чётко. Без пафоса. Без лишних эмоций. Как будто весь мир — это лаборатория, а люди — данные для анализа. — Отлично, — кивнул профессор Чо. — Спасибо, мистер Чон. Можете садиться. Чонгук кивнул, повернулся и его взгляд скользнул по аудитории. Остановился на Тэхёне. Не мгновенно. Не как реакция. А медленно, будто он просто всегда знал, где тот сидит. Их глаза встретились. В этот момент Тэхён почувствовал, как его омега внутри поджал хвост. Он сжал ручку так, что костяшки побелели. А Чонгук… Чонгук лишь чуть приподнял уголок губ. Толкнул язык в щеку. Фирменная усмешка, не злая, не насмешливая, а… личная. Как будто он только что вспомнил что-то, известное только им двоим. Тэхён отвёл взгляд первым. Не потому что проиграл. А потому что не хотел, чтобы кто-то увидел, как у него зашевелились пальцы будто захотели коснуться чего-то, что не принадлежит им. Лекция продолжалась ещё сорок минут. Тэхён делал записи, но мысли его были далеко. Он не слышал про постколониальные нарративы и деконструкцию идентичности. Он думал о том, как Чонгук стоял у доски, как будто весь зал принадлежал ему. Как будто все, включая Тэхёна, были просто зрителями в его спектакле. Когда звонок прозвенел, аудитория оживилась. Студенты стали собирать вещи, переговариваться, выходить. Тэхён медленно сложил тетрадь, закрыл папку, допил остатки кофе и встал. — Ну что, опять сражение на ножах взглядами? — спросил Чимин, подойдя к нему. — Он не сражается, — бросил Тэхён, поправляя ворот рубашки. — Он просто стоит и смотрит, будто я — уравнение, которое нужно решить. — А ты не думал, что оставил ему решение на поверхности, просто не признаёшь? Тэхён фыркнул. — Не начинай. Они вышли в коридор. Толпа студентов двигалась к лестнице, к столовой, к следующим парам. Тэхён поправлял лямку своей сумки, и вдруг столкновение. Чонгук шёл навстречу, не спеша, с рюкзаком через плечо. Он не свернул. Не уступил дорогу. Просто… прошёл мимо — и его плечо задело плечо Тэхёна так, что тот чуть не выронил папку. — Прости, не увидел, — произнёс Чонгук, не останавливаясь, не оборачиваясь. — Да ладно, — парировал Тэхён, голос чуть выше обычного, с металлическим оттенком. — Ты видел отлично. Просто тебе нравится смотреть, как я злюсь. Чонгук остановился. Повернулся. Взгляд — всё тот же: спокойный, но с искрой, которую Тэхён не мог прочитать. — А тебе нравится злиться на меня, — сказал он тихо, почти ласково, в конце подмигивая. Тэхён почувствовал, как по коже пробежал озноб. Он открыл рот, чтобы ответить что-то ядовитое, колючее, достойное их «войны»… но слова застряли в горле. Чонгук снова усмехнулся, видя как краснеет чужое лицо. Развернулся и ушёл, оставив за собой шлейф кедра и тишину. — Он играет с тобой, — сказал Чимин, кладя руку на плечо Тэхёна. — Перестань клевать на каждую провокацию. — Я не клюю, — буркнул Тэхён, поправляя папку. — Я просто не позволяю ему думать, что он может мной манипулировать. — А ты уверен, что это он манипулирует? Тэхён не ответил. Он пошёл дальше, но с каждым шагом ощущал, как внутри что-то тревожно шевелится, это была не злость, не раздражение, а что-то более тягучее, более беспокойное. Что-то, что он не хотел называть. Дни после этой встречи прошли в напряжённом ритме университетской жизни. Тэхён погрузился в подготовку к выставке младших курсов, где он курировал группу студентов-иллюстраторов. Каждый вечер он оставался в студии допоздна, рисуя, поправляя эскизы, споря с профессором Ли о том, стоит ли допускать цифровую графику на традиционную выставку. Воздух в мастерской был густым от запаха угля, акрила и кофе, который они варили в старом электрочайнике, который стоял на небольшой тумбе в углу. На стенах висели картины: одни завершённые, другие в процессе, третьи просто обрывки мыслей, набросанные на холсте в поиске формы. В то же время Чонгук жил своей жизнью — строгой, дисциплинированной, распланированной по минутам. Утро начиналось с пробежки по набережной реки Хан, затем тренировка в зале, лекции, работа ассистентом у профессора Кима по физиологии, вечерние спарринги. Он жил в однокомнатной квартире в десяти минутах от университета с минималистичным интерьером: белые стены, серый диван, стол, стеллаж с книгами по спортивной медицине и неврологии, и одна деталь, нарушающая строгость — старый виниловый проигрыватель в углу и коллекция пластинок: от Майлза Дэйвиса до Radiohead. Он редко говорил о себе. Но когда его спрашивали, почему он выбрал ММА, отвечал просто: «Потому что в бою ты не можешь притворяться. Ты либо честен со своей слабостью, либо проигрываешь». Его команда уважала его. Не боялась — уважала. Он никогда не повышал голос, не унижал соперников, не хвастался победами. После каждого боя он первым помогал подняться тому, кого победил. Но в университете его знали иначе, как «того парня», который смотрит на тебя так, будто видит все твои страхи. Особенно, если ты Ким Тэхён.

***

В течение следующих дней их «война» набрала новый размах. На факультете искусств готовился альманах — ежегодный сборник студенческих работ, священная реликвия университетской богемы, над которой трудились неделями. Тэхён, как один из студентов старших курсов и признанный талант, его эскизы уже выставлялись за пределами кампуса, был ответственен за раздел графики. Его имя на обложке считалось гарантией качества. Чимин, его давний друг и танцор, зашёл в студию в обеденный перерыв с блестящими глазами и растрёпанными волосами.   — Тэхён, ну пожалуйста! — умолял он, качая его за плечо. — Мне завтра снимать видео в спортзале, а фон — просто пустые стены и зеркала. Это убьёт эмоцию! Сделай что-нибудь… абстрактное. Ритм. Движение. Ты же знаешь, как это чувствуется! Тэхён сначала отмахнулся, но потом, взглянув на Чимина — на его искреннюю тревогу и обожание своего тела как инструмента, кивнул.   — Ладно. Только потом не рекомендуй меня своим фанатам.  Он проработал над эскизом всю ночь. Сидел в студии при свете настольной лампы, растирая уголь между пальцами, смешивая тушь с водой, добиваясь нужной прозрачности. На бумаге рождались линии — не просто фигуры, а пульс: изгибы тел, переплетённые руки, ноги в полёте, силуэты, танцующие в ритме, которого не слышно, но который чувствуется в каждой мышце. Он вложил в рисунок всё, что знал о теле — не как об объекте, а как о языке. И когда рассвело, он откинулся на стул, потянулся и усмехнулся: получилось идеально. На следующее утро он отнёс эскиз в спортзал, не в основной зал ММА, а в соседний, где проходили занятия по фитнесу и танцам. Аккуратно положил его на стул в углу, прикрепил скотчем к спинке, чтобы не упал, и чётко написал внизу: «Ким Тэхён. Для Чимина. Не трогать». Он ушёл с лёгким чувством удовлетворения — редким для него, ведь Тэхён не признавал, что доволен своей работой. Но на следующий день, заходя в спортзал, он замер у двери. Эскиз лежал на том же стуле. Но теперь он был промокший. Не весь, кто-то явно постарался, чтобы урон был «случайным»: вода растеклась по нижней трети листа, и этого хватило, чтобы чернила расплылись, тонкие линии размазались, тени превратились в пятна. Ритм был уничтожен. Движение — стёрто.   Тэхён почувствовал, как кровь прилила к лицу. В ушах зашумело. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, а зубы скрипнули. Ещё секунда — и у него бы повалил пар из ушей. Это было не просто неуважение. Это было оскорбление не рисунку, а ему, его времени, его доверию. Он резко обернулся, готовый устроить скандал, но взгляд зацепился за скамейку у стены. Там, прислонённая к обшивке, стояла бутылка воды. Простая, синяя, с логотипом студенческой команды ММА. Тэхён узнал её сразу. Такие бутылки выдавались только старшим курсам — и только один идиот из них клеил чёрную наклейку с именем: Jungkook. Он не стал устраивать сцену. Не закричал. Не пошёл жаловаться декану. Он просто медленно, словно кошка подошёл, взял бутылку, покатал её в руках — прохладная, почти пустая — и поставил обратно. В глазах вспыхнул огонь. Не ярости. А вызова. — Хочешь войны, Чонгук? — прошептал он. — Получи. Вернувшись в студию, он не стал плакать или рвать волосы. Он взял новый лист, новую кисть, тонкую, острую, как язык, и начал рисовать. Через три часа была готова карикатура. На ней высокий, мускулистый парень с пирсингом на брови и губе, в обтягивающих спортивных штанах, стоит с надутой грудью, будто позирует для обложки дешёвого боевика. Изо рта у него торчит рука с кистью и рисует прямо в воздухе надпись: «Мечтает о мире, где все разговаривают кулаками». Подпись под рисунком: «Альфа-машинка: сердце из стали, мозг — из гантелей». Тэхён вставил лист в альманах на видное место, сразу после титульного раздела. И на следующий день весь факультет обсуждал рисунок. Смеялись. Передавали друг другу. Некоторые даже напечатали и повесили у себя в комнате, особенно завирусилось у бойцов из других университетов, которые приезжали на спарринги. Тэхён ходил по коридорам с лёгкой усмешкой на губах, принимал одобрительные возгласы, подмигивал. Он чувствовал вкус победы — сладкий, острый, почти триумфальный.  Пусть знает, что я не из тех, кого можно задеть и уйти. Но через два дня, проходя мимо спортзала, он услышал смех из раздевалки ММА. Любопытство пересилило. Он заглянул внутрь и замер. Его карикатура висела на доске объявлений, прямо между расписанием тренировок и списком турниров. Но на ней чёрным маркером, аккуратным, почти каллиграфическим почерком, было написано: «Точность — 93%. Не хватает улыбки». Тэхён вспыхнул. В буквальном смысле, щёки залились румянцем, пальцы задрожали. Он сорвал плакат со стены. — Да что себе позволяет этот альфа?! — вырвалось у него шёпотом. — Как он посмел… не оскорбиться?! Он ворвался в раздевалку альф, игнорируя возмущённые «эй!» полуголых спортсменов, нашёл убийственным взглядом нужного альфу, и остановился, тяжело дыша.    — О, — вытянулось в удивлении лицо Чона, но заметив в пальцах карикатуру, он усмехнулся. — Цветочек, спасибо за портрет, мне очень понравилось.  Улыбнулся во все тридцать два альфа, Тэхён запыхтел, смял плакат в комок так сильно, что бумага хрустнула.  — Радуйся пока можешь, — прошипел и кинул в Чонгука со всей силой, которая у него была.  Развернулся, скрываясь от чужого взгляда, чужих взглядов их зрителей, но на выходе, уже в коридоре, он остановился. Разжал кулаки. Посмотрел в потолок. Потом медленно, развернулся, стало безумно обидно, как за поведение, так и за себя.  Чонгук же наклонился за комком, медленно, расправил бумагу. Смятая, но целая. Надпись всё ещё читаемая. Он не выбросит её. — Ты что, реально хочешь довести этого художника? — Спросил его друг, всё это время наблюдающий за ними.  Чонгук вытер лицо полотенцем, не глядя на него. — Нет. — Тогда зачем ты его так бесишь? — не понимал боец.  Чонгук замолчал на мгновение. Потом сказал: — Мне нравится когда он злится, в этот момент всё внимание принадлежит мне.   Минхо присвистнул, хлопая в ладоши. — Ты влюблён в него, сукин сын. — Хитро произнёс, толкая кулаком плечо Чона.  — Заткнись и собирайся, — бросил Чонгук, но уголки его губ дрогнули.

***

Пик их противостояния пришёл на вечеринку в честь начала семестра, ту самую, которую организовали совместно факультеты искусств и спортивной медицины. Место — студенческий культурный центр: высокие потолки, мягкий свет от светодиодных лент, стены, обтянутые тканью, и посреди зала импровизированная танцплощадка, где уже кружились пары, смеясь, пританцовывая, забывая о лекциях и сессиях. Тэхён пришёл в тёмно-синем бархатном жилете поверх белой рубашки, расстегнутой на две верхние пуговицы. Того же цвета ночного неба брюках палаццо. Шею украшала тонкая золотая цепочка. Волосы были уложены в лёгкие волны, на руках браслеты, на пальцах кольца. Элегантно и дорого.  Чимин уже танцевал в середине зала, двигался грациозно, легко, с закрытыми глазами, будто всё помещение для него было пустым. Тэхён подошёл, и они начали вместе, не в паре, но в ритме, как делали это с детства. Их движения были как диалог: один бросает фразу, другой отвечает жестом, поворотом, взмахом руки. Вокруг них образовался круг, студенты смотрели, улыбались, что-то кричали и снимали на телефоны. В самый разгар танца — музыка резко сменилась на медленную латинскую мелодию с томным басом. Тэхён с улыбкой отступил, давая Чимину сцену. Тот, не теряя ритма, сделал плавный поворот, резкий выпад вперёд и замер будто статуя, застывшая в момент полёта. Зал взорвался аплодисментами. — Чимин танцевальная машина, а ты чего так не крутишься?  — донёсся голос из-за спины,  — или уже уходишь?  Тэхён обернулся. У барной стойки, с бокалом содовой в руке, стоял Чонгук. Он был в чёрной футболке с коротким рукавом, обтягивающей плечи. Вторая рука — в кармане, поза расслабленная, но взгляд — острый, как удар. Он не улыбался. Но и не злился. Просто смотрел с лёгкой, почти неуловимой насмешкой. — Я только разогрелся, — ответил Тэхён, подходя ближе.  — Мне показалось, что ты меня избегаешь.  — Хватит думать, что мир крутится вокруг тебя, Чон, — закатил глаза омега, отпивая коктейль.  — Я и не думал, ты вот только что крутился передо мной. — Усмехнулся, пробегаясь глазами по Киму.  — Ты слишком много о себе возомнил, Чонгук. — Ты сам позволяешь мне. — Не отводя глаз, тише сказал он. — Я так часто стал появляться в работах знаменитого Ким Тэхена. Это честь или проклятие? Омега наконец поднял взгляд, отрываясь от стакана. Чонгук перед ним легко улыбался, оголяя зубы. Ким посмотрел на него с вызовом. — Ты всё ещё думаешь, что можешь меня задеть? — Я уже задел. Ты же до сих пор вспоминаешь ту бутылку с водой. — Усмехается, наклоняясь ближе.  — Я помню, что ты не извинился. — Тэхён пытался делать самое незаинтересованное лицо, но внутри всё сжималось. Ему нравилось, что происходит.  — А ты не просил. — Потому что это бессмысленно, у детей больше интеллекта чем у тебя. У вас много общего ломать чужие вещи. — Расстояние между ними сокращалось.  — А я не ломаю. Я… тестирую. На прочность. — Ставя пустой стакан на стойку, Чонгук встал.  — И что, я выдержал? — Тэхён развернулся к нему всем телом.  — Ты не просто выдержал. Ты ответил. Это было… дерзко. — Улыбнулся. Тэхён, не ожидая похвалы, на секунду растерялся. Но быстро взял себя в руки, поднимая одну бровь. Чонгук спросил: — Значит, мы квиты? — Нет.  Альфа сделал шаг ещё ближе. Запах тонкой нитью коснулся рецепторов, щекоча их.  — Ты сегодня особенно невыносим. — Прошептал омеге на ухо. Создавая рой мурашек на спине. — А ещё особенно красив в этом жилете. Даже жалко портить впечатление. — Не порти. Уходи. — Также шепотом ответил Ким.  — Приказываешь? — Чонгук заправил ему за ухо прядь волос. — Или приглашаешь? — Ни то, ни другое. Я просто не хочу, чтобы ты стоял рядом и смотрел, как будто я — твой следующий соперник. — Ты правда думаешь, я с тобой воюю? — Как-то обиженно проговорил Чон.  — Ты каждый день выводишь меня из себя, поддразниваешь, вторгаешься в моё личное пространство… — перечислял, загибая пальцы. — Это что, по-твоему, ухаживания? Чонгук снова наклонился ниже, его дыхание коснулось щеки, альфа тяжело выдохнул, говоря шепотом.  — А если да? Тэхён замер. В голове мелькнула мысль: «Он не может этого сказать всерьёз». Но в глазах Чона не было насмешки — только лёгкий вызов и что-то тёплое, почти нежное. — Тогда твои ухаживания — отвратительны, — бросил Тэхён, но уже без огня. — У тебя в арсенале только вода на бумаге и глупые насмешки? — Нет, — ответил Чонгук, и уголки его губ дрогнули. — Есть ещё кое-что. Например — я могу увести тебя отсюда, и ты больше не будешь нервничать, что я смотрю на тебя. — Я не нервничаю. — Тогда почему у тебя дрожит палец на бокале? Тэхён посмотрел на свою руку. И правда — дрожит. — Это от музыки, — соврал он. — Врешь. Ты весь в напряжении. Как струна перед концертом. — А ты — как кулак перед боем. Отвяжись. Чонгук не отошёл. Напротив — наклонился чуть ближе, и Тэхён почувствовал его запах сильнее.  — Ты действительно хочешь, чтобы я отвязался?   Ким посмотрел ему в глаза. В них читалась не угроза, не насмешка, а… ожидание. Как будто Чонгук знал, что он сейчас скажет «нет», даже если скажет «да». — Уйди, — повторил он, но голос предательски дрогнул. Чонгук усмехнулся. Не злорадно. А… с удовольствием. — Ладно. Но если передумаешь, я у байка. Мотоцикл чёрный. Ты узнаешь. Он развернулся и ушёл, оставив Тэхёна стоять с пустым бокалом в руке и бешено стучащим сердцем. — Ну что? — подскочил Чимин, хватая его за локоть. — Он снова тебя задел? — Нет, — бросил Тэхён, поправляя жилет. — Он просто… невозможен. — Уууууу, — протянул Пак, — даю двести баксов, здесь запахло жареным!  — Заткнись и дай мне выпить. Чимин рассмеялся, подталкивая друга к бару. Но на полпути Ким обернулся. Чонгук и правда уже вышел. За стеклянной дверью мелькнул силуэт в чёрной куртке, потом совсем исчез. Тэхён не пошёл за ним. Но остаток вечера ловил себя на мысли, что Чонгука слишком много в его жизни. Той ночью он не спал. Сидел у окна, с блокнотом на коленях, и писал. Не стихи. Не прозу. Просто мысли. Обрывки.

«Он смотрит на меня так, будто знает, что я рисую его по ночам.  

Будто слышит, как учащается моё дыхание, когда он проходит мимо.  

Будто чувствует, как мой запах становится сладче, когда он улыбается.  

И он не осуждает. Не осуждает меня за то, что я боюсь быть собой.  

Он просто ждёт. И это — самое страшное».

Тэхён захлопнул блокнот. Встал. Подошёл к мольберту. Взял кисть. И начал рисовать взгляд . Тот самый, что он видел в аудитории 207. Спокойный. Видящий. Настоящий.  Когда рассвело, картина была готова. Он не подписал её. Не показал никому. Просто повесил у себя в комнате — напротив кровати. Чтобы просыпаться и видеть правду.