Достаточно одного «нет»

Интегра выкладывает немалую сумму (две трети — за анонимность, во врачебную тайну она не верит, и ей можно простить недоверие) не за тем, чтобы услышать что-то устаревшее, едва ли не из Фрейда — в основе всех людских поступков, в конечном счете, лежат подавленные сексуальные желания. Это даже звучит отвратительно. Как омерзительное видео с одной кассеты (Интегра думает — не оно ли нанесло ей непоправимую психотравму?). На нем женщина визжала, рыдала, размазывала по лицу сопли и тушь, а мужчина — ловко и почти отстраненно орудовал плетью. Интегра смутно помнит, был ли в действе на экране хоть какой-то сюжет, но как наяву видит смакование деталей: раскрытый в крике рот, очерченный яркой помадой, текущую из уголка слюну пополам с семенем, алые полосы на грудях и ягодицах. Почти чувствует запах похоти: пот, смазка и семя. Такое, Госпожа, ты хочешь? Ей, возможно, стоит поискать психолога, хотя бы поверхностно знакомого с когнитивно-поведенческой терапией. В конце концов, девятнадцатый век закончился, женскую истерию больше не лечат притираниями и членом. Не за такое она заплатила запрошенную сумму. Не за тем, чтобы ей говорили, будто бы хотеть униженно стоять на коленях, взяв в рот чей-то член — это нормально. Никакой патологии. Секс — естественная часть человеческой жизни, потребность вроде сна или еды. Даже у Интегры Хеллсинг есть потребности. Всегда можно обратиться к профессионалу. Почти как к стоматологу или парикмахеру. Интегра окольными путями узнает, что профессионалы действительно есть. Интегра терпит пять сеансов психотерапии, но шестого не случается. Пять сеансов убеждения, что всё, что ей нужно — крепкая мужская рука и не менее крепкий член, что ничего ужасного не произойдет, если она хочет, если есть взаимное согласие. «Думайте об этом как о расширении границ, укреплении доверия, снятии с себя напряжения и ответственности. Помогает выйти за рамки». И прочий бессмысленный набор слов. Ах, да, не забудьте про стоп-слово. Отвратительно. Алукард на её злость не смеется. Он наклоняет голову, смотрит пристально (она больна, точно больна) — отдайте приказ, Госпожа моя. И всё будет по вашей воле. «Нет» — вполне достаточно, чтобы остановиться, самое правильное слово. Есть что-то ужасающее и возбуждающее в этом, она определенно безумна, но почему бы и нет: отдать древнему монстру приказ ебать её так, как ему заблагорассудится. Может ей ещё анкету заполнить, как предлагается на специализированных сайтах и встречах? На что она согласна, не против ли в жопу и чего хочет (знала бы она сама, чего хочет). Но Интегра думает — клин клином вышибают, так ведь? И что она потеряет, если попробует? Самоуважение, если на то пошло, уж точно не в той самой жопе и даже не в пизде. Что же, она отдаёт приказ. Снимает с себя ответственность. Да, черт бы ее саму подрал, да: она хочет сексуального подчинения, ебли, крепкой руки в волосах и крепкого члена в другом месте. И в жопу ответственность, в жопу. Она, кстати, не против и в нее — если так будет угодно тому, у кого крепкий член. Старик Фрейд окочурился бы от смеха, будь он ещё жив. *** Ей не нужно отвечать за то, что с ней происходит, но Интегра не может, она не умеет иначе. Она всё решает. Отвечает за всё. Так просто сказать — сними с себя обязательства. Как? Ничего не решать — в теории это должно её расслабить, снять стресс. Клятые нервы, она не может перестать думать и планировать. Ей одеться? Раздеться? Стоять или сесть? Какое подойдёт бельё? Она побрилась, надо ли было ещё как-то подготовиться? Нужна ли смазка? Ваниль или с клубничным вкусом, да на кой чёрт смазке вообще вкусы? Сколько времени им понадобится? Нужно ли освободить расписание на вечер? Интегра кое-что читала. Про вытесненные желания, комплекс Электры и что-то ещё, веры чему было примерно столько же, сколько тем, кто выдумал бешенство матки и лоботомию. Какие-то труды по психологии, немного психиатрии, феминистическая теория (мужчины озабочены членами, своим и чужими), женские журналы в яркой обложке (скачи на члене, это так прогрессивно), отвратительный роман, переполненный смакованием трупов, смертей и китайских эротических пыток (...юная дева, предлагающая свои груди...). Самой смешно — она пыталась не только понять, чего сама хочет, но и что им обоим придется делать в процессе. Набросала схему — у неё определенно был план, она ему следовала. Хорошо хоть не скрипт диалога с возможными вариантами ответов: «Извольте открыть рот пошире, сэр Хеллсинг, и поглубже заглотить мой хуй» — «Да/нет/к чёрту катись». Что за идиотизм, невозможно представить, чтобы Алукард в принципе сказал слово «хуй». У него, как пить дать, до сих пор «уд». Или она заблуждается? Интегра смотрела — её вкусы определенно специфичны, а кассеты пришлось доставать анонимно, проще было бы наркотики купить. Её почту досматривают, если на то пошло, и жесткое порно не то, чем она хотела бы поделиться с безопасниками и секретарским отделом. Уолтер принес бы ей кассеты, не поведя и бровью (Интегре смешно от одной мысли) со штампом «Бомб нет». Легче было бы организовать визит в какой-нибудь притон. Выскользнуть из особняка на один вечер. Но это было бы хуже, чем с быком-осеменителем. Странно смотреть со стороны: смазанная картинка, темная комната, неестественно, болезненно согнутая женщина, рыдающая, воющая, в слезах и в ошейнике. Шлепки плоти о плоть, пощёчины, плач, грубый голос, называющий её шлюхой. Грязное, мерзкое действо, без капли заботы, ничего возвышенного. Отвратительно, но цепляет — не слезами, не ошейником, не оскорблениями. Сложно сказать, чем именно. Она смотрела и фемдом. Скулящий, жалкий мужчина и женщина в чёрном латексе, чьи груди подпрыгивали с каждым щелчком кнута, как резиновые мячики в корзине. Хороший мальчик и мамочка. Шепот, пошлые словечки, бормотание, резиновый член на ремнях, покачивающийся между полных бёдер, и скука на лице женщины. Или другой — с Госпожой и сабой, полной одышливой азиаткой, разложенной в разных позах на кушетке. И снова чёртов резиновый член. Два варианта: чёрный или розовый. Интегра думает — она согласна на многое, но не на резиновый член. Вся её ответственность заканчивается с приказом. И с её коротким: «Если не понимаешь, в мыслях сам прочитай. Просто, наконец, разберись с этим без меня». Реши за меня. Прикажи. Алукард почти трепетно, но небрежно собирает её волосы в кулак. — О, Госпожа моя, — говорит он, — я господарь. Мне ли не знать о приказах и подчинении? Она не может не думать. Что если Интегра ошиблась, и он сперва оттрахает ее до смерти, потом шею ей свернёт, а потом утопит весь Лондон в крови? Тёмная мысль, скребущаяся на краю сознания — что если это хитрый план и после её слова всё рухнет. Её разум всегда рад подкинуть десяток ужасных сценариев: она истекает кровью, она задыхается, и всё решительно идёт не так. Что если их застанут так — подумать только, сэр Хеллсинг с членом в заднице, и чей, вы думаете, это член? Что если?.. Если?.. Что он ей скажет? «Соси?» Смешно. Вот такие у неё потребности? Встать на колени, открыть рот, послушно взять член? Давиться, закашляться, едва не свернув себе челюсть? Не скорчится ли она от стыда? Где её предел? Вампир не человеческий мужчина, и Интегра этому даже рада, трудно выкинуть из головы мысли о гигиене, не том запахе, нестиранном белье (у Алукарда вообще есть бельё?). Его пальцы нажимают на челюсть — открой рот, Госпожа, просто открой рот — и Интегра подчиняется. Рой мыслей в голове не останавливается, назойливо кружит. Она думает: о запахе (немного пепел, немного металл, слабый запах крови), о вкусе, о тяжелой руке в волосах, о коленях, трущихся о ледяной каменный пол. Она думает: что ей делать, если что-то пойдёт не по плану? Она думает: какой у неё вообще был план? Он говорит ей: «Госпоже следует перестать думать. Госпоже надлежит отдаться на милость того, в чьём распоряжении она оказалась». Он прикасается к ней — жестко, властно, угадывая без всякого влезания ей в мозги, как ей нравится, как хочется. Поднимает и вертит, как тряпичную куклу, послушную куклу. Тянет, мнёт, стискивает и потирает. Шлёпает по грудям, поглаживает бока и живот. Слизывает выступивший пот, растирает её смазку между пальцев — вот как сильно она всего этого хочет. Гладкие ладони проходятся по её телу, изучая, сдавливая. Он говорит: «Одно твоё «нет», Госпожа, и я остановлюсь». Он не спрашивает. Не требует приказать ему. Берет от неё то, что нужно — ему или ей, несущественно, неважно. Целует в шею, тянет соски, прикасается легким жестом за ушами. Хвалит — вот так, Госпожа, это только наши с тобой тела, нет ничего, что бы я не дал, а ты бы не смогла принять. Упрекает — не спеши, не давись, ни приближай развязку там, где можно насладиться процессом. Вновь хвалит — она ведь хороша. Интегра не говорит «нет». Раздвигает ноги — вот она вся, знай меру… а впрочем, бери, что хочешь бери. Сжимается от ласкающих, растягивающих её пальцев. Охает. Стонет. Нет, кусать нельзя, никак нельзя его кусать. Слушает похвалы, плачет, вновь стонет. Он говорит: «Тебе, Госпожа, надо научиться терпению и послушанию». И Интегра готова учиться. Даже если для этого понадобится больше одного раза.