Голодный дом

      Дождь гладит окна, в бесплотной попытке убаюкать стенающий дом. Дом, в котором за тяжелыми дверьми никогда не было людей. Ни живых, ни мертвых. Только беспокойные тени и танцующие пылинки. Доротея стоит недвижима, как закостеневшее сердце, безразличное ко всему живому и мертвому. Ее крылья — всего лишь камень, по которому как следует ударили долотом. И с каждым мгновением они все дальше от неба.       Микаэль смеется сиплым, скребущим нутро, звуком. Он совсем не похож на его обычный смех, но исторгнут все же его собственной глоткой. Это значит — "Сгинь хладный монолит. Развались. Рассыпься под ноги сизым крошевом. Только не вздумай дышать. Тебе повелевает существо из плоти и костей.". Ногти впиваются в безотказные губы, дробясь о безмолвие. Во взгляде Доротеи серая стынь и отражает ничто. Ничего. Такое же унылое, как мир вокруг. Дом не убежище, а темница.       Высоко, за матовой взвесью окон, все еще существует свет. Просто нужно сгореть, чтобы его увидеть, но здесь не достать огня ни для тела, ни для ума. Подобная роскошь Микаэлю недоступна. Он — изломанная тень крыла, пришпиленная к спине Второго, словно мотылек тонкой булавкой к безликой картонке. По ту сторону стекла, выставлен на обозрение, как мертвая принцесса в хрустальном гробу. Годная лишь на то, чтобы ее целовали, когда заканчиваются все слова, а нервы повисают в бесконечности.       За годы он перепробовал многие виды свободной деятельности для отвлечения от гнетущих мыслей — рисование, музицирование, алхимию... Но ничто не привлекло так же сильно, как самоуничтожение. Для чего еще нужно бессмертное тело, если его ласкает лишь одежда? Но для чего ласки, когда на них нет ответа? Дождь дробится о стены, как взгляд о собственное отражение. И все, что остается в стекле от него самого — это губы. И улыбка, застывшая в осколках разбитого времени. Второй не умеет улыбаться так, чтобы глубже. Так, чтобы под кожу. Как ногти.              Во рту ржавый привкус смешивается с дыханием. Микаэль вдыхает боль полной грудью и выдыхает в ладони прохладу. Линия жизни содрана с руки и провисает кружевом кожной рвани. Кисть ощущается почти прозрачной. Настолько, что глазам мерещится, будто сквозь руку просвечивают серые стены, а вовсе не синие жилки вен.       Доротея выглядит такой беззащитно-хрупкой, когда Микаэль смотрит на нее сквозь пальцы. Это вызывает в нем желание прикоснуться к ней, чтобы убедиться в том, что она все еще статична, как и вся зала, посреди которой они стоят, кажется, уже целое столетие. Лицом к лицу. Точно Ангел смотрит в упор. А под кожей ничего, кроме страха застрять между ударами сердца. Один на один с тем, с которым никогда не хотелось остаться в тишине — с собой.       То ли всему виной пасмурная погода, то ли время идет иначе, но день не торопится вступать в свои права и липнет к колонам зыбким полумраком. Бледное, умытое дождем, солнце не желает подниматься из тяжкого одеяла туч. Дом напоен духотой и запустением. В анфиладах комнат — которых то больше по восприятию, то меньше, как если бы коридоры сокращались и расширялись в аритмии распада — призрачные шорохи и вздохи сквозняков. Фин-де-сиекловый декаданс.       Он бы такого в жизни не смог выдумать. А дом выдумал. Выломал изнутри того, кем он мог стать. И теперь проживает его насквозь. Поражает коррозией квинтэссенцию личности, сдирая ее слой за слоем, как омертвевшую коросту. Однажды она сползет с него полностью, а под ней окажется чернота, разрезанная светом, подобно коже. Пальцы скребут огрубевший рубец на шее. Фантомная боль мешает дышать чему-то, ворочающемуся между ключиц. Но едва ли это душа. Душа — это фикция. Конструкт религиозных верований и романтизма.       Дождь остановил время от окон до горизонта. Блеклый день омыт сумерками, от которых изнемогают глаза. Вялотекущее лето вплывает в не менее сомнамбулическую осень. Доротея пропитана нафталиновым флером. Ее тень ползет вдоль тела, а на кончиках пальцев крошится вечность. Микаэль вновь и вновь заклинает ее исчезнуть. Второй считает, что для того, чтобы высечь из камня душу, нужно лишь посильнее стукнуть. И свято уверен в своем искусстве, но сколько бы ни стучал, пустотелость становится лишь обозримее.       Она претит не потому, что всецело завладела разумом Второго, а из-за того, что будет, если свершится чудо. Случись Доротее ожить, Тот напрочь разочаруется несовершенством грубой телесности и потеряет к ней всякий интерес. Жизнь малодушна и скудна с точки зрения этернитета. Не лгут только мертвецы. И любят тебя до тех пор, пока можешь это представить.              Хуже бывает только, когда представляется дом. Не эти коридоры, похожие один на другой до тошноты и ощущения искажения реальности, когда проходишь по ним снова и снова. Дом. Такой, как у всех нормальных. Микаэль почти не помнит своего. Только теплый свет.       Невесомый сладкий парфюм матери, смешанный с запахом обработанного дерева и выпечки. Голос отца звучит, как из-под воды. Он смеется и рассказывает новости, шурша утренней газетой. Микаэль не слушает и не смотрит — ему интереснее ковырять пирог. Родители сказали, что тот приготовлен из лунной моркови. Это, конечно, шутка, но они со Вторым пребывают в том возрасте, когда еще не зазорно верить в такое. Он стремится найти в тесте лунную магию, а находит только творожный крем и немного пряностей. Но пирог все равно вкусный. Настолько, что хочется плакать.       Это хороший сон, но тем ужаснее просыпаться под темным пологом кровати, в окружении опостылевших стен, среди книг, раскиданных по комнате в сплошном хаосе. Слышать, как под крышей ветер воркует с птицами. А после сидеть на полу, раздраженно стирать влагу, бегущую из глаз, краем покрывала, и с каждым вдохом пытаться понять, как до этого дошло. Все это тоже ложь. Безумный фантазм, порожденный чувством утраты, когда не можешь осознать, что именно потерял.       Цвет остается лишь в этом видении и в глазах Второго. Остальной мир всегда был безнадежно сед и бледен. Дождь вымыл из него чудеса, оставив от богов полое ничего. Ничто. Ненасытное, как годы. Внутри Микаэль такой же опустошенный. Он не любил и голоден до любви. Но в нем нет ни капли звериной злобы — только усталость, точно грехи всего мира пали единым крестом на плечи. Легче пера Маат, тяжелее сердца Скорпиона. Но это просто распростертые руки Доротеи, не сулящие никакой ласки, кроме забвения. Едва ли это покой. Мир битого стекла и камня, льнущий на кожу ароматом увядания жизни. А жизнь — это ложь.       Этот стазис невыносим. Это место не для живых. Микаэль не уверен, может ли вообще называться живым только потому, что все еще чувствует. Неосознанно сжимает запястье. Ногти, длиннее, чем нужно, и входят так глубоко, что прокалывают вены, забрызгивая печальный лик Доротеи багровой субстанцией. Она распята на стене. Холодная, как рассвет, и невесомая. Тождественная ускользнувшей мысли. Он не различает черт лица. Только кровь, покрывшую каменную кожу ржавой коркой, как броней. Такой же хлипкой, как и тот, кому она принадлежала.       В мгновенном приступе умопомрачения, хочется укусить себя за руку. Вывернуть внутреннюю исступленность и тьму наружу. Зубы болезненно разрывают слой кожи и жил. Соленый вкус во рту смешивается с металлическим запахом, порождая ошеломительный миазм, от которого перед глазами все плывет. Сухожилие лопается с влажным чавкающим звуком, когда Микаэль вырывает зубы из запястья и тут же вгрызается выше. Здесь уже мягче. Вязкая плоть на вкус, как тлен. Душная, приторная, забивающая глотку.       Боль взрывается в голове кровавой кашей и стекает по стенкам горла. И снова. Снова. До тех пор, пока зубы не крошатся столкнувшись с костью, и сразу же начинают регенерировать. Этот зуд заставляет Микаэля грызть сильнее. Плоть тоже стремится к восстановлению. Он чувствует, как увязает в себе самом — врастает в эту бесполезную тушу. Задыхается, выдирается из захвата и сплевывает в сторону кусок мяса.       Это не приносит утешения ни телу, ни разуму. Дом покачивается. Падает вниз. Он слышит глухой стук своей головы о базамент, по которому струится подол платья Доротеи, замаранный в алый, и то, как скрипит рассохшийся паркет, когда на него приземляется тело, но не ощущает удара. Что может быть лучше, чем пасть у ног прекрасной дамы в лучших традициях рыцарских романов? Только ненавистная тишина внутри. А еще чернота. Оцепенение, пеленающее тело в саван нелепого сна. И в нем Микаэлю слышится голос Второго, звучащий, как неодолимая песнь космоса. Говорит с ним не словами, но памятью предков, что сильнее всех смертей на свете. Велит открыть глаза.       — Жизнь - это ложь. Не лгут только мертвецы. И любят тебя до тех пор, пока можешь это представить.       — Разница лишь в том, что лжешь себе сам.       — Разницы нет, если в мире мертвецов, ты — хрупкий эфемерид. Распознать ложь не хватит сна.       — Снилось ли бабочке, что она философ?       — Скорее, сон упорхнул в ночь. Далеко, но не дальше рассвета. И не сбудется, если не пытаться поймать.       Сон — всего лишь мнимая смерть. Точит мозг перевернутым образом реальности так искусно, что сложно понять, где обрывается выдох Микаэля и начинается вдох Второго. Они происходят друг из друга на рубиконе каждого прожитого мгновения. Лежать у Него на груди тепло. И больно. Не столько физически, сколько морально. Еще больнее — находить себя живым, как перерожденным. Словно с костей содрали кожу, обнажив первородный стыд слабой человеческой сути.       Глаза саднят от соли и света. Он медленно растекается сверху вниз. Медово-золотой, тягучий. Заполняет все с обратной стороны стекла. Микаэль с трудом отводит взгляд, отдирая его от неба. Ему привычнее бездна в зрачках Второго. Когда понимаешь, что падаешь, не раньше, чем расшибешься о хрустальное дно. Но Тот, привалившись к ногам Доротеи, пристально смотрит вверх. Будто желает пробить взглядом потолок, опрокинутый над головой и вживленный в пространство, как натертое бельмо.       — Что ты там ищешь?       — Бога.       — Его там нет. Устал кормить пустоту "всеблагами" и ушел создавать себе новый мир.       — А если бы был, я бы у него кое-что выпросил.       — Чтобы вдохнул жизнь в нашу Дот?       — Чтобы вдохнул мозг в моего брата, и он перестал постоянно себя убивать. Я ведь все чувствую.       — А я бы попросил, чтобы мы не рождались...       "Бессмертными" — слово, которое застревает в горле куском стекла. Все ради того, чтобы химерически-лиловые глаза Второго, наконец, сфокусировались на нем. Пусть злится, скрипит зубами... Даже если ударит — все равно, лишь бы не полное безразличие. Дом там, где Он будет всегда рядом. Микаэль поднимает уцелевшую руку к бледному лицу, похожему на гипсовый молд, окропленный золотом, но за секунду до прикосновения, хватает Второго за свисающие вниз русые волосы. В свете они выглядят, как раскаленные солнечные нити, что могут обжечь пальцы. Тащит Его, как можно ближе. К губам.              Каждая трещинка на них — незаживающая рана высказанного. Каждая мимическая морщинка — суть утаенного. А на зубах хрустят крупицы пережеванных чувств. Меж них прорастает грех. Вдыхает прах отцветающей души и выдыхает сладость порока. Прекрасную при свете дня, но грядущая ночь сулит обратить ее кошмаром.       Доротея пуста. Жизнь — ложь. Душа — фикция. Люди не лучше, чем камни. Непременно нужно стукнуться друг о друга, как следует, чтобы высечь искру. Но в этом доме не согреться, даже в объятиях. Он только и может, пить последнюю кровь из жил. Солнечный дождь в голове отстукивает чахлые мысли. Последствия срыва доходят до организма в виде неприятного ощущения копошения восстанавливающих себя клеток. Все чего Микаэль в действительности хочет сейчас — уснуть, как в далеком детстве, прильнув лицом к груди Второго, и не увидеть тепла во сне.