Дома поговорим

— Значит, любви тебе не хватает, — со злобной усмешкой рычит Барнашов, утыкаясь жёстким взглядом в упрямое лицо дочери. — Её родимой, папочка, — ядовито цедит в ответ Юля (ну чистая копия своего отца). — Давай придумывай, как будешь наверстывать упущенное за 16 лет! А то ведь наверстает кто-то другой, когда я в детдом уеду. Глеб весь подбирается ещё на первых словах, тяжело вдыхает через напряжённые ноздри, не отрывает грузного, тёмного взгляда от беснующегося подростка напротив. Не того он желал родной дочери, ой не того. Ну раз уж конфликт достиг пика и исчерпал себя (по мнению Глеба), он сделал все, что мог за эти несчастные 16 лет. — Ты это слово запомни, — вдруг с недоброй усмешкой кивает Барнашов. — «Папочка». Я теперь только на него буду откликаться. Юля не успевает отреагировать на странную, не подходящую их обыденным ссорам фразу, как отец резко, в два шага оказывается совсем рядом, отталкивая напольную вешалку с немногочисленной одеждой. — Любви хотела? У меня её столько, что я готов всю тебе отдать, дорогая моя язва, — усмехается Барнашов, ментовской подсечкой в ноги заваливая дочь в кровать. Это даже смешно, но эту кровать они выбирали вместе, когда Юле едва стукнуло девять. Они остались вдвоем, Глеб в экстренном режиме учился готовить, а дочка, оказывается, выросла из детской кроватки. Барнашов, однажды зашедший в комнату девочки после долгого ночного дежурства в убое, с удивлением увидел, как спящая Юлечка поджимает крохотные ножки, чтобы уместиться в метр-двадцать кровати со звездами и мультяшными героями на деревянной спинке. На следующее утро, перед сборами в школу, дочка впервые сказала о том, что ей нравится мальчик-одноклассник, который задирает её прекрасное курносое личико. Барнашов плюнул на работу, не отвечая на звонки начальства, и повёл Юлечку выбирать новую красивую кровать, попутно настойчиво объясняя, что первая любовь часто заканчивается грустью и разочарованием в человеке, который нравится. Хотел привести в пример себя и Юлину мать, но побоялся так нагло врать — в конце концов, Мария Семёновна была далеко не первой любовью (да и не любовью вообще). Кровать, спустя семь лет, теперь знатно скрипит, особенно под непривычным весом двух людей сразу. — Ты…— тяжело выдыхает Юля под сильным телом, — Ты…. Блять… Ёбнулся… Совсем… Впрочем, почему-то вырваться особо не пытается, только ногами брыкается, так успешно разведёнными отцовским телом. — Ох, ну полегче, — наигранно морщится Барнашов, скрещивая руки дочери по запястьям над головой. — Я вроде не учил тебя материться как сапожник. — Ага… — хрипит, дергаясь девушка, с ухмылкой и довольно сильно заряжая пяткой по отцовской спине. — Научилась материться сама, как мент сраный, всё от бати переняла, — плюёт Юля, пуская молнии злыми глазами. Барнашов игнорирует боль: и в теле, и в сердце, и в разуме, — он давно привык к такой тактике общения с дочкой. Вместо размазывания соплей с каким-то зловещим удовольствием хватает челюсть дочери сильной хваткой, стискивая пухлые губы, поворачивая прямиком к себе — и без слов впивается сухими тонкими губами в её — может, девственно чистые, а может, как в записке было сказано, шлюховские — губы (он ведь на самом деле совсем ничего не знает о дочери). Юля, впрочем, не бездействует — стоит только чужим губам прикоснуться к ней, она с силой вырывает лицо и врезается лбом в переносицу отца. Больно обоим, без сомнения, но Юля, брыкаясь, тут же принимается верещать: — Ты!!!.. Блять, сука!!!.. Я ДОЧЬ ТВОЯ, уёбок ты сраный! Отвали!!! Глеб, конечно, сильнее. Он, конечно, не позволяет ей вырваться из своих железных объятий, как и не слушает её вопли. Вместо этого объясняет ей медленно, издевательски поглаживая широкой ладонью по уложенным волосам: — Вот своей дочке я и хочу показать максимум любви, на который я способен. А ты вообще должна быть рада, Юлёк, разве ты не этого хотела? Отцовской любви, — Барнашов широко мажет языком по напудренной щеке, игнорируя нервную дрожь подростка, и спокойно, с едкой усмешкой добавляет: — Смотри не захлебнись теперь ею. Глеб резким движением стягивает с дочери широкую толстовку, оставляя ворохом на её запястьях, а следом и непропорционально узкие джинсы, с неохотой скользящие вниз по женственным мягким бёдрам. — Сука… — бормочет Юля, брыкаясь и злобно стреляя глазами. — Да я на тебя опеку натравлю! Скажу, что отец каждый день насиловал меня! — Без проблем, Юлёк, — пожимает плечами Глеб, раздвигая телом бёдра дочери, резко оттягивая ластовицу трусов, чтобы скользнуть пальцами к мокрой промежности. —  Я уж тогда хоть немного оправдаю эти обвинения, ладно? Барнашов проходит сухой ладонью по мягким лобковым волосам, стремясь вниз к самому горячему, преодолевает сопротивление широких половых губ и, наконец, наспех мазнув по клитору, вторгается в узкое нутро всего двумя пальцами, сразу чувствуя неестественную узость обжигающих жаром влажных стенок. Юля, задохнувшись собственным стоном, резко откидывает голову так, что Глеб на секунду теряет её суровый взгляд. Когда безжалостные глаза дочери вновь впиваются в него, он без стеснения с усмешкой спрашивает: — Девственница что ли? Я думал, тебя уже половина школы выебала. Глеб, вообще-то, знает, как доставить удовольствие женщине ещё до того, как член окажется внутри. За одним исключением — он ни разу не имел дела с девственницами. И если не сработает стандартный план... Он на пробу притирается пальцами к передней стенке, ищет самое жаркое, набухшее место, в то же время притираясь большим пальцем вглубь клитора. Он бы ещё набросился поцелуями, укусами, мазками по всему телу, по груди, заворошился носом в копну волос на затылке, чтобы ничего не видеть — только чувствовать, — но отследить реакцию дочки сейчас важнее этого безумства, поэтому он только внимательно наблюдает, ожидая ее реакцию. И Юля реагирует. Реагирует так, что все юное тело подбрасывает на месте, но скорее, от отрицания происходящего, чем от удовольствия. Руки, готовые оставить максимум ударов на теле отца, теперь, легко дрожа, все ещё путаясь в плотной ткани толстовки, перемещаются на взъерошенные волосы Глеба — все так же настойчиво тянут, чуть ли не вытягивая корни, но в тонких девичьих ладонях не остается сил, чтобы оторвать настойчивые отцовские пальцы. Она все ещё сопротивляется, конечно, пыхтит, стискивая бедрами костлявый Глебовский таз. Следит за отцом рьяным, злым взглядом, зубами скрежещет. Но руки бессильно опускаются обратно, уже не имея ни сил, ни возможности выбраться из дурацкой одежды. Глеб только упорнее толкается пальцами внутрь, лаская настойчивее, потихоньку ослабляет хватку, ненавязчиво выпускает запястья дочери — та по инерции не реагирует на свободу рук — и быстро, пока никто не успевает ничего сообразить, опускается лицом к её промежности и сразу широко мажет горячим языком по клитору. В этот раз Юльку подбрасывает на месте явно не от отрицания. По инерции пытаясь свести бёдра, получает только жесткую, стальную хватку отцовских рук, разводящих ноги в стороны ровно настолько, чтобы продолжать беспрепятственно отлизывать набухший клитор. Под горячей кожей явно бунтует протест, но Глеб только проталкивает язык внутрь — вместе с пальцами, всего на несколько секунд — и снова принимается отлизывать так, будто это его последний куни в его жизни. Никто ещё не оставался равнодушным к этому трюку — так что Юлю тоже выгибает пояснице, и она растворяется в коротком недовольном стоне: — Блять… сука… Её руки, наконец выбравшиеся из толстовки, снова тянут Глеба за волосы, но теперь вдруг прижимают его ближе, будто вдавливая в собственную промежность, и сама Юля неосознанно тянется навстречу умелым пальцам, хоть язык при это продолжает сквернословить: — Ёбаный пиздец…  я тебя опеке сдам… ебанутый изврат… Глеб с ухмылкой смиренно кивает, несколько раз толкается внутрь мягкого растянутого влагалища, и вдруг резко впивается мокрыми пальцами в молочные бедра дочери, приподнимаясь выше, нависая над ней грозно, притираясь выдающимся бугром в штанах к мокрому клитору. — Ну я тогда хоть разок выебу тебя, Юлёк, чтоб не жалко было прозябать на тюремной шхонке, — самодовольно усмехается Глеб, стягивая с себя штаны вместе с трусами. — А то сама понимаешь: после твоей заявы мне еще пару лет будет не до женской вагины. Кажется, не слишком длинный, но толстый член отца настолько сильно приковывает внимание Юли, что её черные зрачки, почти полностью перекрывшие радужку, не в силах оторваться от набухшей бордовой головки, вылезшей из-под крайней плоти. Она, конечно не раз видела такое в порно — что уж греха таить, она пару раз видела и вставшие члены пацанов, так отчаянно и безуспешно желающих её трахнуть, — но это литое, сильное желание отца лишает её даже всех язвительных реплик, которыми он отрезвляла нерадивых полулюбовников.  Не отвечая на слова отца, она только молча (тяжело сглатывая) бессильно смотрит, как это орудие пытки и удовольствия уверенно приближается к её сокровенному, девственному нутру. — Ты не посмеешь… — наконец, еле слышимым надорванным шёпотом говорит она, переводя испуганный взгляд в суровые глаза отца. — Конечно, не посмею, дочь… Глеб легонько ведёт рукой по мягким уложенным волосам Юли, легонько треплет её покрасневшую без пудры щеку, улыбается так ласково, как в детстве, когда покупал ей дорогущую сладкую вату в парке аттракционов… И входит — медленно, неторопливо — плавно расширяя членом её узкую дырочку. Юле — понявшей всю суть отвлекающего маневра — остается только болезненно морщиться и протяжно стонать на выдохе: «Сукаааааа….» Глеб скользит вперед только до половины, преодолевая тугость девственной вагины, и тут же аккуратно выскальзывает почти полностью, оставляя в размягченном входе только полголовки. — Блять… — тяжело дышит Юля, облегченно выдыхая. — Хотя бы презики возьми, сука… — Зачем, — спокойно отвечает Глеб, снова толкаясь внутрь наполовину, — мы же с тобой и так единое целое. Ещё всего несколько аккуратных движений взад-вперед, цепкая рука Глеба на снова бунтующих запястьях дочери, рваные полувыдохи-полустоны Юли сквозь зубы — и двигаться становится ощутимо легче, и даже несмотря на сковывающую тесноту внутри, Барнашов улавливает долгожданные отголоски удовольствия — член наливается сильнее, наверняка распирая сжатые мышцы внутри девчонки. Глеб, недолго думая, наваливается на партнершу телом, пальцами, губами: выцеловывает сопротивляющиеся губы, елозит грудью по торчащим соскам, притирается знающими свое дело пальцами к набухшему клитору — устоять невозможно, если только ты не дочь Барнашова. — От… — Юля вырывается из вездесущих губ отца и грубо сплевывает: — Отъебись уже своими слюнями. — Глаза её блестят презрительно и вызывающе, Барнашов даже успевает восхититься стойкостью характера той, кого, как думал, не успел воспитать. — Насилуй нормально, раз уж взялся. Глеб не удерживается от восхищенной улыбки: даже здесь, находясь под отцом, нанизанной на его член, даже получая какое-то базовое удовольствие от вечных как мир движений, она умудряется сохранить ярость и независимость. Он почти ведется на этот приказ, но вовремя успевает остудить голову и вспомнить правила их взаимодействия, так что, продолжая медленно потрахивать дочь, он самодовольно усмехается: — Не-ет. Я тебе уже сказал, на какой зов буду откликаться… — Он проходит языком по вздыбленным соскам девушки, прокладывает влажную дорожку до шеи, впивается зубами в исколотую мочку уха, и только потом добавляет: — И я ничего не буду делать, пока ты не позовёшь меня как следует. Мурашки идут по её коже там, где оставляет влажный след горячий язык. И хотя Юля старается держать лицо, он видит дрожь её женской сути под горячими мужскими ласками. Обычно женщины уже теряли и мысли, и себя под страстным напором Глеба Барнашова, но дочь — его неопытная и в то же время такая искушенная дочь — сохраняет трезвость ума и ясность рассудка, когда язвительно говорит: — Еби уже как следует… — Юля сглатывает, смотря прямо в его глаза, и добивает уверенным: — Папочка. Глеб понимает, что ему нет оправдания: он взрослее, опытнее, умнее — возможно, — но когда Юля, раскрывая ноги под его напором, просит о таком… В такой ситуации его не остановил бы и конец света, поэтому он, подчиняясь приказу дочери, в два счета ускоряет темп, и, влажно облизав большой палец правой руки, устраивает его на клиторе девушки, с усмешкой отвечая: — Как скажешь, моя девочка. Юлькины бедра обхватывают его талию, вторя крепким размашистым движениям; её голова задирается в немом стоне, обнажая шею, и Барнашов тут же впивается поцелуями-засосами в нежную белую кожу. Разум вопит —  она твоя дочь! — а инстинкт велит покрыть кровавыми засосами каждый видимый участок её кожи, чтобы никто даже подумать не смел о каких-то мифических шансах на обладание этим произведением искусства… — Сука… — хрипит под ним Юлёк. — Сильнее можешь… тварь.. Барнашов бы с удовольствием откликнулся на этот призыв — мягкая растянутая дырочка теперь так и просит засадить член поглубже — но он замирает на половине, не входя до конца, наигранно-удивленно спрашивая: — Не услышал, как ты меня назвала? — Тварь… — беззлобно отзывается Юля, прижимая руками отца ближе, так, чтобы дышать загнанно прямо в ухо. И когда Барнашов уже собирается выйти полностью, не слыша условий им придуманной игры, Юля, пряча лицо, полузадушенно шепчет: — Еби сильнее… папочка… Глеб еле сдерживает приступивший порыв оргазма и снова, всей длиной и всей силой, вбивается в мягкое нутро дочери. — Принято, — хрипит он, переходя на быстрый темп, не стесняясь в движениях. Он чувствует, как подобравшиеся яйца бьются об мягкие белые ягодицы Юли, как вся она телом едва заметно, но все-таки выгибается ему навстречу, подстраиваясь, ища нужный угол и собственно удовольствие. Глеб понимает это в несколько секунд — он стискивает её ягодицы левой рукой, разводя их в стороны, а пальцами правой руки продолжает безостановочно ласкать её клитор до тех пор, пока Юля, затаив дыхание на несколько секунд, не начинает биться мелкой дрожью в его крепких руках, как пойманная в неволю птичка. Внутри неё — Глеб чувствует членом — становится горячо и влажно. Сильно влажно. Так, что его движения начинают создавать неприличные звуки в разгоряченном мокром нутре. Глеб насилу сдерживает себя и, стараясь сохранить спокойствие голоса, язвительно говорит, не прекращая ленивые движения и глядя прямо в расфокусированные глаза дочери: — Ну как? Столько любви тебе достаточно? Или.. отдать.. еще.. до последней капли? Юля, кажется, даже не понимая сути вопроса, коротко кивает, расслабленно опуская ноги, обмякая в крепких руках отца. И Барнашов, глядя на удовлетворенное лицо напротив, едва-едва успевает себя сдержать, когда выходит из влагалища дочери и спускает накопившуюся сперму на её тело. Жемчужные плотные дорожки оседают на впалом животе, прячутся в глубине пупка, скрываются в темно-русых волосах на лобке. На мысль о том, что, возможно, какая-то часть спермы успела попасть внутрь, Барнашов забивает. Юля лежит, расслабленно раскинув руки-ноги, бессмысленно глядя в потолок. Её тяжёлое дыхание постепенно становится настолько спокойным, что Глеб почти не разбирает его в тишине обстановки между ними. Глеб натягивает трусы вместе со штанами, садится возле расслабленно подергивающихся ног дочери, сглотнув сухость во рту, говорит не глядя: — У меня две сберкнижки. Одна на кухне, за панелью позади плиты — постучишь, где услышишь пустоту, там тайник. Вторая на работе — попросишь код от сейфа у Саныча. Денег не сильно много, конечно, но на первое время самостоятельной жизни тебе хватит. Если будешь подходить к тратам разумно. — Что, совесть появилась? — хрипло отзывается Юля, с трудом разлепляя сухие губы. — Квартиру только не продавай, — не обращая внимая, продолжает Барнашов. — Тебе нужно где-то жить, плюс цены на недвижимость сейчас и в будущем будут пиздец. Лучше иметь свой собственный уголок. — Отъебись, — зло и устало бросает Юля, отворачиваясь от отца. Глеб понятливо кивает головой. Достает затолканную в угол кровати оверсайз толстовку, встряхивает и укрывает ею голые ноги дочери. Выходит в прихожку, надевает куртку. Это первый из вечеров, который он спокойно может провести дома, но уходит спать в дежурную часть. Душа болит и стонет, изъеденная угрызениями совести, но тело предательски млеет — и едва улегшись на мягкий потрёпанный кожаный диван в кабинете, Барнашов засыпает сном младенца, не вспоминая этот сраный день. *** Когда он смотрит запись допроса — нет, не допроса, обрывает себя Барнашов, а разговора — разговора дочери с представителем соцопеки, его глаза едва избегают нервного подергивания. — Каковы ваши отношения с отцом? — спрашивает сухой женский голос за кадром. — Нормальные, — отвечает Юлёк, не глядя в камеру, разглядывая свои погрызенные ногти. — Отец заставляет вас делать что-то против вашей воли? — Да. Учиться, — нагло отвечает Юля, глядя на оператора или человека, задающего вопросы за кадром. — Были ли ситуации, в которых отец проявлял к вам нездоровый интерес? — Не понимаю, — хмурится Юля. — Может, как-то необычно трогал вас? Заставлял снимать одежду? Принуждал к тому, чтобы вы трогали его? — Нет, — сердито отвечает Юля. — Вы больные что ли? Наша семья не такая. — Были ли ситуации, когда вы видели вашего отца голым? — Ебать, вы неадекватные? — Юлька резко подрывается с места, из-за чего её лица в камере не видно. Зато видно край её шеи, покрытый уже почти сошедшими розоватыми засосами. — Пусть мне назначат кого-то другого для консультации, не таких извращенцев как вы. Запись прерывается с тем, как Юля стремительно покидает кадр. Женщина из опеки внимательно смотрит на Барнашова ожидая реакции и доверительно, мягко спрашивает: — Может, объясните, почему у вашей дочери была такая сильная реакция на безобидные вопросы? Барнашов тоже доброжелательно улыбается в ответ, впрочем, такая улыбка у многих, как и у представителя опеки напротив, обычно вызывает только бессознательный страх и стремление скорее закончить разговор. — «Безобидные вопросы»? — наигранно переспрашивает Барнашов. — Да вы загнобили мою невинную дочь своими провокационными извращенскими вопросами. Я буду жаловаться по вопросу о вашей профпригодности, и обо всей этой ситуации мы поговорим в следующий раз — в суде. Женщина из опеки решительно бледнеет и, неловко поднимаясь вслед за Глебом, осторожно блеет: — Но постойте.. Это же наша обычная процедура… — До свидания, женщина, нанесшая непоправимую моральную травму моей дочери, — обрывает её Глеб, выходя из её кабинета. В конце коридора, ближе к выходу, сидит одиноко на скамейке Юля, играя в телефоне и раздражено подергивая ногой в такт движений пальцев. — Ну что, заберут меня в детдом? — даже не поднимая глаз от телефона, спрашивает она, едва Глеб подходит ближе. — Не сегодня, дочь, — отзывается Глеб, усаживаясь рядом. Его широко разведенное колено задевает круглое бедро дочери, обтянутое джинсами-скини — Юля вздрагивает, но ногу не отодвигает. Вместо этого, свернув игрушку на телефоне, смотрит куда-то далеко в стену и усмехается: — Ну вот. Значит, придется потерпеть тебя еще какое-то время, папочка. У Глеба аж дыхание спирает и позвоночник вытягивается, делая спину неестественно прямой. — Юлёк, — угрожающе-предупреждающе цедит Глеб, не глядя на дочь. — Полегче, — усмехается она, толкая подобравшегося отца локтем. Добавляет вполголоса, убедившись, что никого рядом нет: — Не здесь же, изврат ёбаный. А то реально заберут. — Дома поговорим, — обрывает Глеб, поднимаясь с места и идя к выходу. Юля, закинув телефон в карман и подобрав с пола сумку, молча следует за ним.